Надежда

Форма произведения:
Рассказ
Закончено
Надежда
Автор:
Алексей Белобородов
Связаться с автором:
Аннотация:
В начале великой отечественной войны для ведения диверсионной работы в немецком тылу из управления НКГБ СССР была выделена опытная агентура, возглавившая разведывательные подразделения специального назначения. Разведгруппы в партизанских отрядах вели оперативную работу по захвату лиц из командного состава немецких войск и осуществляли боевые операции на оккупированной территории. Историческая справка.
Текст произведения:

«Я не просто хотел быть шпионом, я хотел быть полезным своей Родине».
В. Путин.

Ранним утром 22 июня на западном острове Бреста пограничный пост засёк вдалеке скопление огней. Они приближались. Движение отмечалось на всём протяжении сопредельной стороны. Оловянный свет луны умирал на фоне разгоравшегося сияния. Свет – словно выскочивший из каких-то тисков. И всё это огромное, хаотичное и ярко мерцающее, казалось, несло добро в этот мир. Но добра не случилось. Тишину разорвал рёв моторов и свист падающих авиабомб. Земля взорвалась. Горели деревья, дома, хозпостройки. Приграничные укрепления разносило в щепы. В стремительном броске тяжёлая авиация нанесла удары по Киеву, Риге, Смоленску. Так началась самая жуткая бойня в истории человечества.
Однако для большинства граждан страны советов война началась буднично и обыденно. Про неё говорили давно и повсюду. Это висело в воздухе. Это сквозило на лицах людей. По радио успокаивали, не будет, и с Гитлером заключён пакт о ненападении. Однако с началом бомбёжек успокоительные речи прекратились, а сведущих людей, предупреждавших о скорой войне, перестали именовать паникёрами. Германский вермахт уверенно наступал на всех фронтах, захватывая огромные территории и беря в котлы целые дивизии Красной Армии. Осознание масштабов трагедии пришло не сразу. По чести сказать, далеко не на всех произвела впечатление пафосная речь Молотова, а заключительная фраза – «враг будет разбит, победа будет за нами», у многих вызывала даже иронию и сарказм. Бойцы, которым посчастливилось выйти из окружения, на вопросы населения так и отвечали: «Драпаем так, что пятки сверкают. А победа за нами, то есть у немцев». Все недоумевали и разводили руками. Как же так? Несокрушимая, могучая армия, и на тебе, отступает.
Население небольшого городка на Брянщине встретило войну так же обыденно. Вначале прозвучало объявление по радио. Затем товарищ Левитан стал регулярно озвучивать сводки военного информбюро. Все были уверены, что армады непобедимого и закалённого в боях с белогвардейщиной воинства с лёгкостью отбросят агрессора. Однако вскорости по улицам потянулись колонны отступающих частей той самой непобедимой. По здравому разумению, это не укладывалось в головах мирных жителей, с тревожным ропотом наблюдавших нестройные ряды бредущих бойцов и командиров, на лицах которых читалось откровенное поражение. Изрядно потрёпанные и перемолотые в мясорубке германской военной машины остатки подразделений отступали на восток. Призывное выступление главнокомандующего Иосифа Cталина уже не вызывало должного оптимизма. В очередях за хлебом, на рынках и барахолках, всё больше слышались фразы, за которые ещё недавно можно запросто было угодить в подвалы НКВД. «Вот так, граждане. Теперь мы стали братьями и сёстрами. Забыл, как за опоздания на работу, за безобидные анекдоты на десятку в мерзлоту, на лесоповал вагонами этапировал? Сколько невинных душ загубил. А теперь в сёстры с братьями записал. Наступил немец на хвост, и запищала крыса усатая, показала своё гнилое нутро». Болтали и так: «Ну что же, товарищи, германец прёт, видать приспосабливаться придётся. К советской власти приспособились, и к немецкой приспособимся, с такою силищей нам не справиться».
Жительница прифронтового городка третьеклассница Надя Антонова сообщение о начале войны пропустила мимо ушей. Впрочем, как и большинство взрослых. Но с запада надвигалось нечто неотвратимое, страшное. С каждым днем отчётливее слышался грохот войны, из-за горизонта показались поднимавшиеся в небо клубы чёрного дыма. Городок затих в тревожном ожидании, и мама запретила Наде выходить из дома.
Потом пришли немцы. По улицам с противным треском мчались мотоциклы, потянулись колоннами тяжёлые грузовики. Повсюду зареяли флаги с чёрными свастиками. Город заполонили однотонные мрачные казённые мундиры. Девочка днями просиживала у окна и наблюдала, как уверенно немцы хозяйничают. Весёлые, сытые. «Куры, матка, яйка!» - радостно восклицали оккупанты и разоряли подсобные хозяйства граждан. Фашисты вели себя уверенно, нагло, и было ясно, что дела у них идут весьма победоносно. Казалось, не существовало преграды, способной остановить триумфальное шествие коричневой чумы. Отовсюду слышался треск автоматных очередей и невыносимый предсмертный вой дворовых собак. Фашисты ввели комендантский час, запрещавший любое появление на улице, и кто попадался, сразу же помещался в тюрьму. На видных местах висели объявления, в которых ясно говорилось, что сочувствующие и укрывающие коммунистов, комсомольцев, борцов сопротивления, будут повешены на городской площади. Каждый день подозрительных в чём-то людей свозили к взорванной отступавшими частями Красной Армии деревообрабатывающей фабрике, и расстреливали. Однако жизнь в оккупированном городке понемногу налаживалась. Линия фронта отодвинулась далеко на восток и звуки канонады стихли. Мама стала выпускать Надю из дома, давая ей мелкие поручения. С методичным постоянством небо наполнялось гулом тяжёлых бомбардировщиков с чёрными крестами, летевшими на восток. По ним даже часы можно было сверять. Немцы обустраивались надолго, казалось навечно, навсегда. Унылым парадом потянулись серые дни. Немцы распустили школу, и теперь в её здании располагалась комендатура. Канули в небытие беззаботные звонкие летние дни счастливого мирного времени.
С приходом фашистов мир как-то поблёк, посерел и Надя просиживала у окна. По улице сновали прохожие, громыхали гружённые фуражом повозки, тарахтели мотоциклы. Жизнь замерла в этой унылой и будничной суете. Но перемены неожиданно наступили.
- Надежда, - однажды позвала мама, - сбегай за хлебом, мне некогда. Да нигде не задерживайся, ни с кем не заговаривай.
Надя кивнула и слезла со стула.
Улица встретила промозглым ветром. Накрапывал мелкий ноябрьский дождь. Откуда-то слышался треск автоматной очереди и басовитый лай немецких овчарок. В спешке сновали местные, парами прохаживались патрули. Трое солдат распивали шнапс возле подводы, гружённой ящиками c тушёнкой, и с громким хохотом о чём-то спорили. Откупорив несколько банок, они закусывали прямо с ножа. Надя вдохнула давно забытый аромат, и в ту же секунду почуяла зверский голод. Она сто лет не ела подобного деликатеса. А в последнее время – лишь постную кашу, да чёрный хлеб. Надя остановилась, шумно вдохнула и засопела. Один из немцев окинул посоловелым взглядом подростка и загоготал. Наконец, он вручил Наде жестянку, наполненную нежным мясом, и забубнил:
- Фрешен! Фрешен! Русиш киндер, фрешен!
Под дружный хохот с улюлюканьем Надя схватила банку, и что есть мочи, рванула наутёк. Забежав за угол, девочка огляделась. На перекрёстке какой-то военный держал за рукав нетрезвого мужичонку и совал ему под нос пистолет:
- Хальт! Партизанен?
- Нет, что вы, господин офицер, никак не можно, я свой, вам преданный.
- Партизанен – пу-пу!
- Господин офицер, да свой же я, свой. Я ждал вашей власти. Советам капут.
- Йа, йа, капут. Сталин капут. Понял?
- Так точно!
Из репродуктора, установленного на фонарном столбе, разносились звуки военного марша: «Дойчен зольдатен, унтер охицирен... рэнч, тэнч, пэнч, фрэнч!».
Засунув палец в банку, Катя доставала студенистую массу и жадно проглатывала.
Всё походило на какой-то массовый психоз. Фашисты вели себя нагло, полицаи бесчинствовали, а население спокойно смотрело сквозь пальцы на творящийся беспредел. Что-то во всём этом было неправильное, нехорошее, жуткое.
Выполнив поручение мамы, Надя благополучно вернулась с базара, и уже подходя к дому, заметила двоих топтавшихся у распахнутой калитки полицаев. Оба цедили немецкие эрзац-сигареты и шумно трепались. Странно, всё нараспашку, мамы не видно. Подоконник! На подоконнике тряпичная кукла! Это означало – к дому не подходить, бежать без оглядки. В душу закрался страх. Спрятавшись за деревом, Надя подслушала.
- Вот гнида коммунистическая, чуть палец не откусила, - бубнил один.
- Что, пощупать не успел? – ухмылялся второй.
- Ага, как пантера брыкалась. Вдвоём не могли совладать. Откуда у этой бабы столько силы взялось. Пришлось врезать по морде.
- А дальше?
- Облапали, значит, она разомлела. Думали, поиграемся. Не убудет же. Да только обер-лейтенант пришёл, а она за палец меня - цап! А господин Ренке ещё пистолетом пригрозил, мол, если хоть волос с её головы упадёт, пристрелит обоих. Ругался за то, что портрет ей попортили. Теперь вот дочурку её поджидаем. Может, ещё кто пожалует. Ладно, пошли в дом, а то засветимся.
Только теперь Надя поняла, что представляли собой эти пачки бумажек, спрятанных в подвале. Листовки. Это были листовки с антифашистским содержанием. И тот человек в чёрной шляпе, дядя Коля, не просто так хаживал в гости на чай. Мама говорила, что если в окне появится кукла, в дом не входить. Стучаться три раза к бабе Нюре, жившей через квартал. Там примут и спрячут. Но кто-то крепко ухватил за руку.
- Ага, попалась, теперь змеиное гнёздышко в сборе.
Надю удерживал за воротник откуда-то появившийся ещё один полицай. Он улыбался, хихикал, паясничал. Затем сгрёб Надю в охапку и усадил на подводу.
- Головой отвечаешь, – бросил он возничему, – доставишь в комендатуру и передашь господину унтеру Ланге из рук в руки.
- Не беспокойся, доставлю в лучшем виде, – отвечал тот, крепко привязывая Надю к упряжи.
Повозка покатилась по улице. Прохожие бросали беглые взгляды, отворачивались. Никто не хотел неприятностей. Полицаи злобствовали, выслуживались.
- Ребёнка за что? - спросила прохожая.
- Не твоё собачье дело, иди куда идёшь, - бросил полицейский возница, - там разберутся.
В коридоре комендатуры было людно и шумно. Полицай передал Надю пожилому унтеру, и тот отвёл её на второй этаж в кабинет для допросов. Унтер указал на стоявший в углу табурет, почесал свой тощий зад и вышел вон. За массивным столом восседал человек в штатском и рылся в бумагах. Наконец, он поднял голову. Выбравшись из-за стола, он заложил руки за спину и стал молча расхаживать взад-вперёд, вперив в Надю пронзительный взгляд. В отглаженном гражданском костюме он чем-то смахивал на бухгалтера, однако на лацкане красовался значок НСДАП. Наконец, дознаватель умостился на край столешницы и гаркнул:
- Крюгер!
- Я здесь, господин Хант, - отчеканил явившийся ниоткуда, словно чёрт из коробки, низкорослый ефрейтор.
- Тащи эту подпольщицу сюда!
Ефрейтор удалился и через пару минут солдаты ввели Надину мать. Усадив женщину на прибитый к полу стул с высокой спинкой, они отошли к дверям. Лицо матери было в побоях. Один глаз заплыл и не открывался, а на всю щёку багровел огромный след от солдатского сапога. Пленница ссутулившись сидела, и опустив голову, на девочку старалась не смотреть.
- Что они с тобой сделали! - вскрикнула Надя.
- Ребёнка отпустите, пожалуйста, она ничего вам не сделала, - взмолилась женщина.
- Видите ли, фройляйн Антонова, - произнёс следователь с жутким акцентом, - мне кажется, в присутствии вашей дочери вы будете намного сговорчивей. Я не хочу применять к вам насилие, это не нужно ни вам и не мне. Я знаю, кто вас побил, и чуть было не изнасиловал. Если это хоть как-то вас утешит, тех двух болванов я прикажу расстрелять. Тупые, безмозглые идиоты. Ну ничего нельзя поручить! Всё сделают, через, как там у вас говорится, через заднюю часть тела. Итак, сегодня наша первая беседа, и чем скорее вы назовёте имена, явки, пароли, в общем всё, что знаете, тем быстрее эта неприятная для вас процедура закончится. В этом случае я гарантирую вам и вашей дочери жизнь и неприкосновенность. Поработаете на благо фюрера и великой Германии, и вам зачтётся. Вы будете потом, как у вас говорят, купаться сыром в масле. Вы молоды, вы только начали жить. Тем не менее, вас ожидает виселица. Вы понимаете? Galgenholz. Ви-се-ли-ца. Таково распоряжение господина коменданта. Таковы законы военного времени. Поверьте, только я смогу вам помочь. Неужели вы не понимаете, что проиграли? Вы дилетанты, вся ваша шайка, вы не имеете представления о настоящей подрывной деятельности. Настоящей! А не этими жалкими попытками вставлять палки в колёса существующему режиму. Он покоится на прочном фундаменте, смею вас заверить, и не вам с вашими казаками-разбойниками пытаться его расшатать. Wir werden nicht gewinnen! С вами даже возиться неинтересно. Ей богу, детский сад какой-то. Игра в прятки. Всё равно я всех поймаю. Я просто хочу ускорить процесс, дабы не бегать за каждым по отдельности. У меня других дел невпроворот, а я вынужден терять тут с вами время. Ну как, будем давать сведения?
- Что вы хотите узнать? – спросила женщина.
- Вот это другой разговор, – сказал следователь весьма добродушно, – итак, начнём с имён, я полагаю.
- Каких имён?
- Не валяйте дурака. Кто к вам приходил? Тот тип в чёрной шляпе. Кто это? Как вы с ним поддерживали связь?
- Я его почти не знаю, это случайный знакомый.
- Да неужели? Случайный знакомый вас регулярно посещает. Что он у вас делал, о чём вы говорили?
- Он мой любовник.
- Не исключено. Но ведёте вы себя глупо. Вы даже врать не умеете. А это что такое? А? – Хант распахнул ящик стола, вынув из него пачку листовок и пистолет наган, - вот это у вас нашли.
Женщина молчала.
- Я спрашиваю, откуда у вас эти листовки и заряженный револьвер?
- Это не моё. Это какая – то ошибка.
- Если не хотите говорить в присутствии дочери, я распоряжусь отвести её в соседнюю комнату.
- Я не знаю, что говорить.
Хант начал терять терпение.
- Эй, Шульц, займись этим отродьем, - указал он на съёжившегося подростка. Все эти взрослые игры Надя не вполне понимала.
Один из солдат подошёл и ударил девочку по лицу. Вскрикнув от боли, Надя упала на четвереньки.
Начались допросы. Надю били в присутствии матери, били мать. Били жёстко, методично, со знанием дела. Допросы продолжались каждый день, и Надя понемногу стала привыкать к боли.
- Как же вы мне надоели со своим дурацким упрямством, – навязчиво бубнил следователь, – Антонова, вы всё равно расколетесь. Отпираться бессмысленно. Ваши пальчики есть на пистолете, который у вас нашли. Я буду не давать вам спать. Я прикажу, чтобы яркий свет всё время светил вам в глаза. Когда я начну загонять иголки под ногти твоей дочери, ты всё расскажешь. Всё от тебя зависит. Быстрей заговоришь, целее будет твоя дочь. Ты даже не представляешь, как я умею вытягивать нужную информацию.
- Будь ты проклят.
...К парадному подъезду, увешанному в размалёванные в свастики штандарты, подкатил чёрный мерседес. Водитель выскочил, и обежав спереди, открыл подобострастно дверцу. Из машины проворно выбрался мужчина лет сорока в форме офицера СС, и стягивая на ходу перчатки, взбежал по ступенькам. Часовые вскинули автоматы.
- Аусвайс, господин гауптштурмфюрер, - потребовал один из них, и офицер молча достал документы.
Взяв в руки корочки, часовой внимательно читал.
- С какой целью прибыли, господин Кауфман? - спросил он наконец.
- Я здесь по распоряжению господина Шнитке, вот мой мандат, - предъявил офицер бумагу, не выпуская её из рук.
- Я должен сообщить дежурному, – произнёс часовой, – вам придётся подождать.
Солдат удалился. Видимо докладывал, а дежурный офицер, скорее всего, связывался по телефону с комендантом. И невдомёк им было, где же настоящий гауптштурмфюрер Отто Кауфман! Вскоре часовой вернулся.
- Проходите, - солдат приглашающим жестом указал на вход, - heil Hitler!
- Heil.
Оказавшись внутри, офицер осмотрелся. План помещений не изменился. Вот школьный коридор, по обе стороны классы, затем учительская, а в конце лестница на второй этаж. Повсюду военные чины, фашисты. На стенах плакаты с Гитлером, с призывами обуздать и победить коммунистическую заразу. А раньше. Раньше здесь бегали дети, звенел звонок и шли уроки. Пройдя мимо дежурного, Кауфман вскинул руку в приветственном салюте и направился к лестнице. Следовало подняться на второй этаж. Сейчас там были комнаты для допросов. На Кауфмана не обращали внимания. Оказавшись наверху, офицер взглянул на часы и подошёл к окну. Всё шло как по нотам. Мимо со скрипом проезжала с виду обычная телега, гружённая сеном. Однако напротив парадного лошади встали. Возничий спрыгнул, и чертыхаясь, стал разбираться с подпругой.
- А ну двигай, не задерживайся, здесь нельзя стоять, - крикнул ему часовой.
- Ай момент, извините, тут ремень лопнул, сейчас всё поправим и уедем.
Кауфман размеренно шёл по узкому коридору и в уме проговаривал: «Тише мыши, кот на крыше».
Оказавшись напротив допросной, отщёлкнул кобуру и достал вальтер.
«Кот пошёл за молоком, а котята – кувырком».
Сейчас он рисковал. В коридоре мог кто-нибудь появиться и задать вполне резонный вопрос. А что он здесь, собственно делает? Ведь канцелярия-то внизу. Раньше времени поднимать шум в планы Кауфмана не входило.
«Кот пришёл без молока, а котята – ха-ха-ха».
Теперь пора. Кауфман рванул на себя дверь. В ту же секунду где-то внизу прогремел оглушительный взрыв. Стены и пол задрожали. Окна парадного вылетели наружу, громыхая покорёженными решётками, и со звоном битых стёкол разлетелись по сторонам. Раздалась беспорядочная стрельба. Надя видела, как за спинами солдат выросла фигура офицера в чёрном, и один из конвойных вдруг изобразил на лице удивление. В следующий миг он бесформенным мешком осел на пол, а офицер открыл огонь. Хант кинулся было за пистолетом, торчавшим из наплечной кобуры, да не успел. Второй часовой распластался возле стола. Из коридора послышались выстрелы, крики и топот. Однако через минуту всё стихло. В дверях нарисовался широкоплечий бородач в ватной телогрейке с автоматом наизготовку.
- Товарищ Янек, всё чисто. Можно выводить.
- Уходим, – сказал офицер на чистом русском языке и протянул Наде руку, - иди за мной, и ничего не бойся. Вы обе идите за мной. Идти можете? У нас мало времени.
«Янек», - подумала изумлённо Надя. Это был наш разведчик, про них уже слухи ходили. Что-то там Хант хвастался о настоящей подрывной деятельности? Самоуверенный чванливый индюк считал себя умнее других. Теперь он умер, издох. Туда ему и дорога. Им всем туда дорога.
Янек вёл Надю к заднему выходу. Повсюду были разбросаны перевёрнутые стулья, табуретки, пустые коробки, обёртки. Распахнутые двери помещений зияли беспорядком, в них деловито хозяйничали люди в маскхалатах, разбивая сейфы и извлекая пачки документации. Кто-то собирал с пола оружие. В конце коридора сидел привязанный к стулу перепуганный комендант Шнитке.
В воздухе плавал пороховой дым. Возле парадного валялись поверженные гитлеровцы, а с подоконника свисал труп следователя Ханта. Бойцы в маскхалатах выводили из подвала арестованных.
- Быстрее, - командовал Янек, неся на руках девочку, - отходим по плану.
Площадь у здания комендатуры опустела. Издалека уже слышался гул мотоциклов, но немцы безнадёжно опаздывали. До леса было рукой подать, а там - ищи ветра в поле. Мерседес, набирая скорость, катил по шоссе. Мама обнимала и целовала Надю, а Надя всхлипывала и ревела навзрыд.
- Чего голосите, - сказал Янек, выкручивая руль, - всё позади, теперь всё будет хорошо. Не плачь Надюха, держи нос морковкой, твоя война закончилась. Подлечим, и на большую землю переправим. В школу пойдёшь. Писать-читать не разучилась? А у немцев спокойная жизнь кончается. Мы их сюда не звали. Слыхали, как им под Ельней врезали? Теперь у них земля под ногами гореть будет. Наша земля.
Надя смотрела на мужественное лицо человека в форме немецкого офицера, и почему-то ему верила. Она навсегда запомнила его таким вот крепким, уверенным, сказавшим ей впервые за долгие месяцы войны простые и тёплые слова. В душе просыпалась надежда. Ведь можно бить гадов. Поднимется вся страна.
Борьба только начиналась.

0
19
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!