Aliis inserviendo consumor

Форма произведения:
Рассказ
Закончено
Aliis inserviendo consumor
Автор:
Алексей Белобородов
Связаться с автором:
Аннотация:
Наше здравоохранение оставляет желать лучшего. Это начинаешь понимать, когда начинаешь болеть.
Текст произведения:

Когда мы существуем, смерть ещё не присутствует. Когда смерть присутствует, мы не существуем.

Эпикур

 

В приёмный покой Марину доставили едва в сознании. Адская боль искажала лицо глубокими изломанными линиями, а под глазами расцветали багровые пятна. Руки поболевшими костяшками вцепились в каталку, словно это был спасательный круг, а по тщедушному щуплому телу прокатывались волны конвульсий. Это, как скажем, в очень достоверных фильмах про инквизицию волокут ведьму на костёр, а перед этим долго истязали. Реальность, она такая, её в больницах видно. Не в платных элитных клиниках, а именно в захудалых бюджетных больничках. Женщина поступала к нам в третий раз, и снова на мою смену. "Скорая" долго решала, куда же её везти, и везти ли вообще, однако в толстой пачке эпикризов фельдшера случайно обнаружили мой контактный номер и созвонились.

Я подошла, положив ладонь на щуплое плечико. Марина. Она смотрела на меня угасающим взором и тихо стонала.

- Наталья Владимировна, - подала за спиной голос сестра приёмного покоя, - может, давайте сразу в питовскую палату?

Я осмотрела пациентку. Пергаментная, покрытая синюшными пятнами кожа отовсюду свисала лоскутами, черты лица заострились. Женщина содрогалась от малейшего прикосновения, а чтобы смерить артериальное давление, пришлось использовать детскую манжетку. А ведь молодая ещё. Сколько ей было по последней выписке? Тридцать семь?

- Марина, это я, Наталья Владимировна, ты меня узнаёшь? Ответь, ты слышишь? Мне нужно знать, что на речь ты реагируешь, - прошептала я.

- Да, я узнала.

- Всё хорошо, и боль сейчас пройдёт. Теперь ты снова будешь под моим наблюдением. Вот увидишь, мы справимся. Наутро я тебя обследую и определюсь с лечением.

- Не надо лечить. Просто сделайте так, чтобы я ушла без мучений.

- Выбрось из головы этот пораженческий настрой. Ты должна бороться, и помочь мне поставить тебя на ноги. Весной ты выписалась отсюда вполне здоровая и цветущая. Откуда эти мысли суицидные? Ведь ты же сильная. В этот раз будет так же, я обещаю. Говорю тебе, всё будет хорошо.

Марина всхлипнула. Усталая слеза прокатилась по выцветшей щеке.

- В питовскую, - бросила я сёстрам, - два кубика морфия на сто физраствора капельно, я вызову реаниматолога.

Но всё как раз было плохо, и Марина это знала. Точка невозврата была пройдена. Однако в медицине порой случаются чудеса. Отправлять запущенную больную на амбулаторное лечение для меня было неприемлемо, хотя тактика и спущенный министерством стандарт требовали именно этого. К чёрту все эти выдуманные крючкотворами тактики. К чёрту стандарты. Пусть свои задницы ими подтирают. Наплодили всякие страховые компании, гребущие лопатами деньги налогоплательщиков. Неперспективных больных на хрен домой, на амбулаторку, чтобы своими смертями не портили больничную статистику. Пусть дома умирают. А это уже совсем другая статистика. У нас же всё прекрасно! Посмотрите, как мы лечим. Теперь в стационарах практически нет смертельных исходов. Все пациенты выписываются здоровыми. О как! Какая красивая и гладенькая отчётность перед департаментом и министерством. И премиальные, и должности высокие потом. Какая замечательная оптимизация здравоохранения. Какая мудрая реформа. Поди посыпались награды на чиновничьи сюртуки. Только эти вот чиновники предпочитают лечиться где-нибудь в Германии. Или Америке. И лишь не там, где всю структуру, по сути, развалили. Теперь вот получу по шапке от начальства за то, что транжирю бюджет на безнадёжных пациентов. Ну и пусть. Я прекрасно знаю, как лечат участковые терапевты на дому. Никак не лечат, и их амбулаторные карты шиты белыми нитками. А за каждой такой писаниной человеческая судьба. Всё безнаказанно. А что? Ведь онкология же. Чего вы от меня, простого участкового врача, хотите? Сами выперли из специализированного диспансера, а я что сделаю? На мне и так тонны бумажной рутины. А я бы спросила, да кто ты такой вообще на вверенном тебе участке? Терапевт с высшим образованием, или пугало огородное. Наблюдать надо больных, и назначения делать. Хотя бы те же гормоны и обезболивающие. Не запускать, и вовремя направлять в стационар. Слабо? Работать надо, а не штаны протирать, да липовые больничные листы за мзду налево-направо выписывать. Понятно, что государство делает вид, что платит зарплату. Зарплатой эти подачки назвать язык не поворачивается. А поликлиника в отместку делает вид, что работает. Но ведь силком, чёрт возьми, никто туда не тащил. У меня тоже получка не ах и не айс, даже знакомым стыдно признаться, за какие деньги приходится выкладываться. Постойте, но ведь с экрана телевизора нам говорят совсем обратное. Ну да, ну да. Сложили вместе получку санитарки с зарплатой медицинского чиновника и разделили поровну. Сто поделить на два, и будет пятьдесят. А сто плюс ноль целых, хрен десятых, и снова пополам. Ну, всё равно, ну пятьдесят же. Они ведь так и говорят - в общей сложности. Зарплата, в общей сложности, выросла. А у кого и как – вопрос отдельный и обсуждению не подлежит. Любят они размытыми формулировками щеголять.

Но! Раз поднял крест над головой, так будь добр, неси его достойно. Делай своё дело как следует, или не делай его вообще. Уйди в торговлю, в бизнес, стань перекупщиком на рынке, иль программистом, хакером. Иди в Магнит и Ленту, хоть к чёрту на кулички. Найди себе другое применение, и пусть на твоё место придут другие, те, что почитают труд свой за искусство. Ты прикоснулся к святая святых, что есть у каждого смертного, и просто обязан относиться к этому бережно, и со знанием дела. Несоизмеримо твоё поприще никакими деньгами, и если ты этого не понял, то хоть семью пядями во лбу себя пометь, в медицине тебе делать нечего!

Но в большинстве своём, мы видим то, что видим. Даже элементарное непонимание между больным и эскулапом бросается в глаза. Не помогает это? Тогда попробуйте вот это. Или вон то. А там - посмотрим. Болит? У всех болит. Следующий! И пациенты в душных коридорах муниципальных поликлиник, устав торчать в бесконечных очередях, махнув рукой встают, и отправляются к знахаркам, знахарям, шаманам, колдунам, распространителям чудотворных бадов, естественно, не за спасибо.

Ну хватит, всё, не буду больше. Ну извините. Просто наболело.

Я определила Марину в ПИТ и назначила инфузию. Реаниматологи меня заверили, что хоть финал уж за углом, но покамест состояние стабильно тяжёлое. После дежурства я осталась на работе и дождалась результатов обследования. Они не радовали. Вторичные очаги проникли повсюду, они были даже в голове, и у Марины оставалось совсем немного времени. Я не пожелала ей сообщать об этом, хотя вновь принятое законодательство обязывало говорить пациенту правду, и только правду, какой бы печальной она не оказалась.

Заведующий ознакомился с историей болезни, покачал головой и распорядился готовить на выписку.

- Павел Георгиевич, я намерена применить химиотерапию в сочетании с лучевой. Эффект быть должен. Использую все мощные иммуномодуляторы, буду бороться с интоксикацией. Ведь ей и сорока нет, - я говорила почти шёпотом.

- Поздно Наташа, поздно. Ты видела гистологию. Быстро прогрессирующая саркома. Уж поверь моему опыту. Ты ей поможешь, если оставишь её в покое. Не мучь ни её, ни себя. Всё, что теперь ей нужно, так это адекватное обезболивание. У нас больница, а не хоспис, каждое койко-место на счету. А руководству нужны результаты. Положительные. Знаешь, как на меня давят? Когда-нибудь займёшь моё место, начнёшь цифры подгонять, тогда и поймёшь, что такое выбивать деньги для отделения у этих пиратов. Как она сейчас?

- Возле окна сидит всё время. Что-то пишет в своей тетради. Пока что болей нет. Разумеется, на инфузиях.

- Ну вот и славно. На выписку. Ты добилась стабилизации состояния, а дальше сам господь пусть решает. Ты сделала всё, что смогла.

Заведующий потупил взор, и вдруг вспылил:

- Ну нету у меня волшебных палочек за пазухой. Нетути. И бороды старика Хоттабыча тоже. Я не могу, да просто не имею права держать её здесь дальше. И всё. Ты поняла? И хватит слюни распускать. Ты врач, в конце концов, а не святоша, у тебя других больных навалом. Чтоб завтра духу её здесь не было. Иди, Наталья, иди, не вводи во грех. Самому тошно.

Наутро я делала обход. Марина спала, и будить я её не стала. Выписка всё равно после обеда и документы я подготовила. Пусть выспится. Поправив одеяло, я собиралась выйти, как вдруг заметила лежавшую под кроватью школьную тетрадку. Я подняла. Хотелось пролистать. Чужая жизнь, чужие радости и муки. Но нет, меня это не должно касаться. Подсунув тетрадь Марине под подушку, я потихоньку вышла.

Почти полдня я простояла в операционной. Когда я вернулась в отделение, молоденькая сестра, завидев меня, подбежала.

- Наталья Владимировна, Брагина скончалась. Во сне. Она не мучилась. Около часа назад запищал монитор в её палате. Захожу - не дышит. Что тут было. Реаниматологи сбежались, массаж сердца делали, вентиляцию лёгких. Бесполезно. Шеф мечет молнии. Сказал – отлежит положенные полтора часа, и в анатомку. Не понимаю, как можно таких выписывать. Выпишешь, а она по пути домой, того.

- Лучше не вникай. А то и жить не захочешь. Делай свои уколы, не бери в голову, и спи спокойно. Пойду посмотрю.

Она лежала на спине, устремив невидящий взор в потолок. Лицо выражало умиротворение. К запястью уже успели примотать бирку с информацией об умершем, чтобы потом тела не перепутать в морге. Покойники, они порою, все на одно лицо. Без души тело обезличивается, я где-то об этом читала. Из под подушки виднелся уголок тонкой зелёной обложки. Тетрадь. Я колебалась. Понимая, что поступаю нехорошо, я всё же украдкой вытянула тетрадку, и спрятала под халат. Как вор, прокравшись в ординаторскую, я сунула её под стопку историй болезни на своём рабочем столе. Эта тетрадь буквально жгла мне руки, и чувство стыда захлёстывало разум.

Рабочий день окончился, коллеги разошлись, и я решилась. Передо мной лежали исписанные ровным почерком листы. Марина. Зачем и для чего она это писала. Я прочла.

“Я угасаю, но тебя нет рядом. Мне сообщили, что ты звонил и спрашивал про меня. Мол, как я там живу-поживаю. Тебе ничего не сказали. Потому что я не разрешила. Тогда ты заявился. Ты сказал, что скучаешь, и ждёшь-не дождёшься, когда же, наконец, я поправлюсь. Ты говорил, что у тебя много дел, ты занят по горло, и у тебя нет времени сидеть со мной. Ты клялся, что скоро освободишься и будешь обо мне заботиться. Будешь ухаживать, выхаживать, выносить за мной дерьмо и убирать мою блевотину. Стирать мне тряпки, с ложечки кормить. А когда в твоём кармане зазвонил телефон, ты удалился на кухню, но отдельные фразы разговора я расслышала. Как ты тогда сказал. Меняешь одну сорокалетнюю бабу на двух двадцатилетних тёлок. Что-ж, ты, наверно, прав. Я превратилась в бабу, бабку, измученную болезнью старуху. Ты забивал с кем-то стрелку почти в моём присутствии. Тогда я тебя прогнала. И прокляла. От тебя несло за версту перегаром и дешёвым женским парфюмом. Ты лживый, циничный ублюдок. Ты приходил, чтобы удостовериться, жива ли я ещё. Потом мне сообщили, что видели тебя в каком-то кабаке в обществе двух вульгарных девиц. Ты веселился с ними. Вы выпивали, гоготали, ты говорил им пошлости и лапал их под юбками, а они хихикали и лезли к тебе в штаны. Потом ты с ними ушёл”.

“Я чувствую приближение конца и мне страшно. Не знаю, будет ли что-нибудь после того, как он наступит. Или ничего. Меня просто не станет. И по ночам считаю удары своего сердца. Если оно бьётся, значит жива ещё. Зачем я цепляюсь за этот свет, когда одной ногой в могиле. Наверное, так мир устроен, и знать наперёд, что там за той чертой, нам не дано до срока. Пока никто оттуда не вернулся, и не поведал”.

“Ко мне приходят соседи и сослуживцы. Подбадривают, предлагают посильную помощь. Приносят всякие деликатесы. Но теперь я испытываю отвращение к любой еде. Они собрали какие-то деньги на дорогое лекарство, но ты их подло стащил. Я давно поняла, что тебе не нужна. Я угасаю, и всё отчётливее понимаю, что в этой жизни сделала что-то не то. Совершила роковую ошибку, и наступает время платить по счетам. Просто так ничего не бывает. Ко мне стал по ночам приходить мой верный дворняга Рыжик, которого пять лет назад переехала машина, и он умирал на моих руках. Как я хотела его спасти. В какие только клиники не возила. Всё было тщетно, он умер, и я похоронила его в конце огорода под плакучей ивой. Быть может, скоро встретимся. Там. И я снова смогу его погладить”.

“Я постоянно смотрю в окно. Жизнь кипит, идёт своим чередом, и когда меня не станет, ничего не изменится. Но если бы возможно было отмотать немного время вспять, я бы прислушалась к предостережениям врачей, легла бы на обследование сразу, а не когда припёрло. Не занималась бы самолечением, и не глотала пачками бурду от всех болезней, что продают в интернете, на рынках, даже на улицах с листовками ходят. Но эти бесконечные невыносимые очереди в больницах, ругань и толкотня в приёмных отделениях диагностических центров. Мне было некогда уделять себе внимание. Я торопилась жить. Я думала, меня хватит лет на двести. Не хватило даже на сорок. Ещё совсем недавно я не чувствовала своего тела. Я летала. Теперь я ощущаю боль буквально каждой клеточкой, а на ноги и руки навалились пудовые гири. Теперь я ощущаю страх и холод. Теперь спешить некуда. В окно я вижу солнце, деревья, небо. И это всё уже не для меня”.

“Я снова в больнице. Наверное, кто-то из соседей услышал мои крики, и вызвал скорую. Мне повезло, я опять попала к Наташе. К этой доброй отзывчивой девочке, которая дважды вытаскивала меня с того света. Она не такая, как остальные. Чёрствые. На их усталых лицах сквозит равнодушие и дежурная улыбка обслуживающего персонала. Их, наверное, тошнит от своей работы. Тошнит от криков, запахов, больничной атмосферы. Понять их можно. За те средства, что выплачивает им система, хорошо и самоотверженно трудиться невозможно в принципе. Вот только она не такая. Она пытается изо всех сил, я вижу. Она мне говорит, что у меня всё будет хорошо. А я хочу, чтобы всё хорошо сложилось у неё, и прохиндеи и ублюдки не сломали ей жизнь. Такие вот, как ты…”

Я заканчивала чтение и утирала слёзы, щедро размазывая тушь по щекам. Всё равно никто не видит. Начинался рассвет, и первые лучи восхода позолотили кроны акаций живописного дворика онкологического диспансера. Вон по той извилистой дорожке вчера повезли тело Марины двое практикантов, громыхая каталкой, в сторону здания морга. Прядь густых каштановых волос выбилась из-под савана и едва шевелилась на слабом ветерке. Я искренне жалела эту глубоко несчастную, безвременно ушедшую женщину. Она поступила в первый раз три года назад, когда я была ещё интерном. Три года она боролась, и мне удавалось остановить страшный недуг, взять его под контроль. Но в какой-то момент Марина опустила руки и сдалась. Быть может, просто устала, и болезнь победила. А нужна ли была ей моя жалость? А если нужна. В жизни каждого человека наступает момент, когда ему до зарезу нужна чья-то жалость. Иль мы не люди, а роботы? Бездушные технари, слепо выполняющие инструкции и стандарты.

Закончилась ещё она смена, и я перелистнула страничку своей жизни. Надо идти домой. Как следует выспаться. Будут другие пациенты. Будет борьба за их жизни. Я больше никогда не прочитаю чужих строк. Личные записи - это сокровенное. Но может быть, она хотела, чтобы я это прочла? Ведь для чего-то же писала. Зато теперь я в полной мере поняла – лечить, это не каждому можно даже со степенями, сертификатами, категориями. Как Гиппократ когда-то написал: Aliis inserviendo consumor – светя другим, сгораю сам.

 

ARHIMED

0
67
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!