Omnium meum

Форма произведения:
Рассказ
Закончено
Omnium meum
Автор:
Fatenight
Аннотация:
Давно и недавно мир изменился. Теперь он пахнет не пылью дорог, не талым снегом и цветущей акацией, а глиной, следами мертвых, сухой нелепой безнадегой и истлевшими трупами. Но это мир, где все еще есть жизнь. Есть живые. Есть такие, как я; которых называют Безликими. И есть такие, как Кай; которых нарекли Тьмой.
Текст произведения:

     Примечание автора: пока что просто пробник.

  

 
        Холодно. В этом чертовом склепе очень холодно. Воздух влажный и застоявшийся, скатывался по горлу скользко, стекал вяло, наполняя легкие мягкой плесенью, будто густая болотная жижа. Хотелось сплюнуть, затянуться сигаретой. Но я, приподняв выше ворот куртки, продолжал смотреть в темноту, гуляя глазами по прохудившемуся боку гроба; сквозь трещины торчал прогнивший обрывок савана. Костям внутри лет двести-триста, как и самому гробу. Гранитная плита под ним, когда-то белая, накрепко вросла в землю, медленно осыпаясь мелкой крошкой под тяжестью веков. Грязные окна заросли паутиной, покрылись толстым слоем пыли, прячась за высоко выросшей травой. Крыша просела, с потолка на плечи сыпалась каменная труха, а в дальнем углу гнила случайно забравшаяся сюда кошка. Сладковатый трупный запах касался ноздрей почти невесомо, и я был уверен, что сдохла она относительно недавно. Значит склеп я выбрал правильный.
      Стоять в темноте, прислонившись к запертой изнутри двери скучно, зябко. Тихо до звона в ушах; старое закрытое кладбище спало уже давно, постепенно распадаясь на забытые всеми фрагменты, — покосившихся крестов, ржавеющего забора с увесистым замком на въездных воротах, серых мрачных статуй, побитых временем, прошлогодней листвой, которую никто никогда не убирает, и бесчисленного количества могил, тонущих в вечернем тумане.
      Но я слишком хорошо знаком со смертью, слишком часто беседую с тьмой, чтобы верить в вечные сны; пальцы моей правой руки твердо сжимали керамбит, левой — поглаживали рукоять катаны. Меч, кажется, времен Второй Мировой, легко ложился в ладонь, хотя я все же надеялся обойтись керамбитом. Правое запястье щекотала фенечка, сплетенная моим напарником, и я до сих пор вспоминаю глаза Дастина, когда он заметил несколько крохотных амулетов, вплетенных в тугую вязь браслета, учитывая, что в силу оных я не верю. Однако фенечку, не взирая на уговоры, выбросить отказался.
      Кости мирно лежали почти третий час. Всего лишь женщина, рано ушедшая из жизни, не ставшая матерью, не знавшая мужчины, печально любимая семьей и получившая цианид в кофе. До смешного просто, до слез нелепо. А мне не нужен свет, чтобы видеть. Пусть в моих венах и течет кровь, вполне человеческая, горячая, такая же алая, — человеком меня назвать нельзя. Я не помню, от кого получил силу видеть мертвых, считывать их жизнь, тот дар, ставший в итоге проклятием, будто смола, въевшийся в кожу, ни разу на него не посетовав, не сожалел и не скорбел об утраченном. Пусть отдать за него пришлось многое, так же много принять, со многим свыкнуться и смириться.
      В итоге я стал тем, кем являюсь сейчас; стою в могильнике, подпирая спиной дверь, которую скоро придется сносить с петель, если катана не поможет, обшариваю взглядом тесное пространство вокруг, меланхолично продолжая надеяться, что кошка сдохла не от вырванных кем-то кусков плоти, а просто напоролась на обломок камня. Впрочем, списать на камень два зуба, застрявшие в позвоночнике, было бы трудновато.
      С мертвыми вообще не легко, особенно на старых заброшенных погостах, где защита держится слабо, а власти не успевают ее восстанавливать, пока она не разойдется окончательно, выпуская наружу то, что в здравом уме простым смертным лучше не представлять.
      Странно, но я сам ощутил себя живым только когда перестал испытывать страх, впервые всадив лезвие керамбита в чужой бледный череп, слегка не рассчитав удар; вкус разложения на языке я в тот день запомнил надолго, неделями растворяя его потом в ближайшем баре водкой.
      Кошка в углу заскреблась, зашевелилась; к четвертому часу ожиданий мое терпение наконец окупилось, взгляд сонно поймал вялое движение в сторону гроба, в самом гробу клацнули безгубые челюсти, а в голову уныло потекли чужие мысли, бессвязные, безумные и дикие — как обычно, ничего занимательного. Разочарованно вздохнув, я лениво отлип от двери. Коротко улыбнулся, узнав среди хаоса обрывчастых фраз раздробленной памяти знакомый хриплый голос, навязчиво сочившийся между немыми словами.
— Не нужно, Кай, подходи к воротам. — Проговорил я, сквозь усмешку, — хотя бы согреюсь, собачий холод мне порядком надоел.
      Крышка гроба протяжно заскрипела в унисон кошачьему шипению; напоролась она на керамбит сама, неудачно прыгнув вперед. Видимо, мешали криво изогнутые лапы.
      Я бил наотмашь, не особо заботясь о цели, поэтому лезвие прошлось вскользь подгнившего тельца, в полете вспоров уже прокушенное кем-то брюхо. Раздался отвратительный хлюпающий звук; мертвое животное, не выдержав удара, отлетело к мраморной плите, с хрустом впечатавшись в открывающийся гроб.
      Я цыкнул, досадливо морщась: упокаивать для верности все-таки придется обоих, когда управлюсь с последней.
      «Когда», — не «если». «Если» в нашей работе не бывает.
       Тесное пространство склепа не оставляло места для маневра. Двухсотлетние кости убитой женщины, тем временем, парили над гробом, складываясь в целое, теперь не напоминающее человеческий скелет создание; в этом вся соль — таких не убьешь, пока не примут окончательную форму, не выследишь, пока не проснуться от спячки длинною в годы. И эту пришлось бы ждать дольше, не попади в склеп несчастная кошка. Лишняя морока, лишние часы ритуала и фигуральной ебли в мозг от всезнающего, всевидящего начальства.
      Но любимое оружие я пока не трогал, стараясь ограничиться все тем же керамбитом. Нож не требовал широкой дуги замаха, разил с расстояния вплотную, легко рассекая точки силы, нити, которые необходимо было срезать, чтобы мертвый подох окончательно. Красиво, быстро, надежно. Правда с ним попрешь далеко не против каждого.
      Я с неохотой отступил на шаг, почти упираясь спиной обратно в дверь. Холод, гладивший спину, испарился, плечи напряглись, по телу прошлась горячая волна, смывая остатки ожидания. Выбраться пробудившейся твари из склепа я позволить не мог; за ней, пробужденной, сразу же потянутся десятки или сотни других неупокоенных, а барьер за воротами вряд ли сумеет сдержать столько тварей за раз — не приспособлен. Уж больно много трупного яда впитала земля кладбища, уж слишком много зла осело на надгробных плитах, затекая в щели и питая залежавшиеся в развалившихся гробах останки.
      Тварь возвышалась надо мной громадной сгорбившейся тенью, пробуя расправить отросшие крылья, раскачивалась над расплющенной трехпалыми лапами плитой, заливая коричневой слюной камни. Она протяжно подвывала, скользя на выделяющейся ее телом жиже, и тянула ко мне скрюченные, обтянутые свежей мышечной тканью руки; узкие стены склепа стесняли ее движения, незаконченное превращение мешало бросится вперед, раскрыв наполненную полу-гнилыми клыками пасть, а потолок угрожающе затрещал.
      Ладонь, сжимающая рукоять керамбита моментально вспотела; судя по размерам неупокоенной, времени оставалось ровно на два удара, прежде чем потолок окончательно рухнет, выпуская тварь в свободный полет и приветствуя мою голову осколками поросшей мхом черепицы.
      Н-да, не стоило запирать дверь изнутри. Тут никакой барьер не удержит.
— И девственницей не назвать, — съязвил я твари, делая глубокий вдох.
      Ее мысли стекались мне в голову слетающимися к дерьму мухами в летний зной, плетя полотно утраченной памяти с явной целью вытеснить мою собственную, приглушить, утопить в том безумии, которое теперь плескалось на дне почти восстановленных глазных яблок, поглотить мой разум, подчинить себе и наполнить отравой мою все еще человеческую душу. Под черными ребрами, обрастающими зеленоватой плотью явственно билось оживающее — не мертвое — сердце, покрытое прозрачной пленкой, будто свитый гусенью шелкопряда кокон. Запахло разделанной на столе мясника свиньей.
— Прости, красотка, я не из твоей эпохи, — счет пошел на секунды. Я пропускал текущую через меня чужую память, борясь с рвотными позывами; моя защита, мое безумие ей было не обойти. — Лучше бы тебя оттрахали хорошенько, пережила бы, не расклеилась. Зато прожила лет на тридцать дольше, нарожала бы кучу детишек и я бы сегодня столько времени впустую не угрохал.
      Где-то снаружи послышались шаркающие шаги, скрип ржавых ворот, грохот сметаемых надгробных плит.
 
    
      Дастин сидел в самом дальнем углу забегаловки, цедя через трубочку молочный коктейль, прожигал взглядом каждого входившего и нервно барабанил пальцами о столешницу. Завидев наконец меня, он едва не поперхнулся, тут же вперив суровый взгляд мне за спину, тщетно выискивая высокую фигуру Кая, которого я решил оставить отсыпаться дома. Оно и к лучшему; между ним и Дастином вот уже пару лет велась молчаливая война взаимной антипатии, а рядом с Каем последний к концу беседы обычно начинал психовать. Я, зачастую, старался стоять в стороне, с легкой улыбкой наблюдая их короткие перебранки, а потом, отвесив каждому подзатыльника, уволакивал напарника на внеочередную подкинутую Дастином работенку.
— И тебе не хворать, — я вежливо отсалютовал ему кружкой пива, плюхнувшись на стул в преддверии уже ставших ритуальными нравоучений о пагубном влиянии Кая на атмосферу и меня в частности, готовясь саркастически ответить. В конце концов, мои предпочтения в выборе напарника никого не касались, однако тот спорить сегодня почему-то передумал, продолжая тянуть напиток через трубочку и все больше мрачнеть.
      — Зачем позвал? — напомнил я, щелчком пальцев привлекая внимание мужчины, кажется, на миг выпавшего из реальности. — Подозреваю, причины у тебя веские. Кай не любит, когда меня беспокоят понапрасну…
— Заебал меня твой Кай, — тоскливо, но весьма информативно констатировал Дастин, зло щурясь. Он отставил пустую кружку, пошуршал в карманах, бросив на стол несколько снимков, — не о Тьме сейчас речь, Безликий.
      Дастин входил в орден на правах посредника, словно проводник между двумя различными мирами, надежный информатор и внегласная шестерка властей, частично финансирующих непосредственно моих работодателей. Он являлся одним из немногих, кого я мог с уверенностью в словах поименовать другом, не опасаясь подставы, сплетен, любой грязи, которая просачивается даже в ордене; чистых мест в этом мире не осталось, мы могли лишь поддерживать то подобие чистоты, что сохранилось после первых нашествий пробужденных, и по крупицам отстраивать утраченное, заранее зная, что как прежде уже не станет. Говорят, он когда-то сам едва не стал Безликим.
      — Полегче на поворотах, сынок, — почти ласково ответил я, но по моему лицу — незапоминающемуся и для других унылому, — явно скользнула тень, потому что Дастин теперь, оставив изгрызенную трубочку в покое, уставился на меня укоризненно и виновато одновременно.
      Таких как я не даром называют Безликими. Это не кличка, но прочно закрепившийся статус, что-то вроде позывного, какие давали агентам спец-служб. Мы неприметны внешностью, серые на вид, прячем тело, закаленное в боях под широкой одеждой, скрывающей рельеф мышц и белый оттенок кожи, словно лужица выплеснутого молока, пачкавшая нас от плеч по груди и до бедер. Напоминало огромное родимое пятно неправильного цвета, проявляющееся после первого упокоения немертвых. Оно появлялось крохотным сухим плевокм под солнечным сплетением, разрастаясь со временем по животу и мазало неуклюже спину. Потом, коснувшись плеч, расти переставало, оставаясь на теле своеобразной меткой, хоть как-то отличающей нас от не менее серой массы людей в которую мы сами формально входили, людьми уже не являясь.
      По этой причине я и не любил зеркал, они возвращали назад мои страхи, вскрывали затянувшиеся раны вековой давности, и отражали в глазах усталость от долгой-долгой жизни, как, наверное, у каждого Безликого, пережившего хотя бы одну эпоху.
      Я даже брился редко. Мог неделями ходить с щетиной, а выцветавшие на солнце волосы отращивал ниже лопаток, стягивая в тугой конский хвост, пока однажды Кай не взял в руки ножницы. С тех пор он не только моя личная Тьма, но и парикмахер, даром что стрижет криво, и я стал походить на старпера, внезапно вспомнившего молодость. Впрочем, меня, как и прежде никто не замечал, не захоти я сам стать видимым для окружающих, а не бродить хмурой тенью по улицам, кутаясь то в старомодный засаленный плащ, то в потрепанную куртку, в карманы которой было удобно прятать керамбит и пару-тройку пузырьков с зельями.
— Слушай, Миш, ну прости, — сипло пробурчал «сынок», заметив мою задумчивость и, как всегда, почувствовав угрызения совести, — просто этот твой Кай… ну серьезно, бесит.
— А не от тебя ли я слышал, — протянув руку за фотографиями, сказал я, — что у Безликого должна быть Тьма? Или претензии именно к моей? В ордене, между прочим… — я замялся, не зная как просклонять нужное мне слово, — «Тьмов», «Тьмей«… Ах, черт, и без него хватает.
— Не хватает, — обиделся Дастин, —, но ты со своей... того...
— Чего "того"? — заржал я, пока Дастин густо краснел. — Ты выражения-то выбирай, а то с чувством юмора у меня плоховато. И слухам меньше верь.


      Когда я проводил ритуал, Кай отсиживался на ближайшей могильной плите, нетерпеливо постукивая каблуком ботинка об облупившийся камень, а возле его ног громоздилась порядочная кучка сигаретных окурков и смятая пачка. Иногда он вставал, бродя между могилами, шуршал в траве подобранной палкой или, в непонятном порыве, собирал цветы клевера, коих тут росло в изобилии, старательно раскладывая перед надгробиями. Шептал разученные в ордене молитвы, чертил мелом непристойные слова, а то и вовсе дремал, облокотившись о менее покосившийся крест.
      Яркий луч карманного фонарика мстительно ударил мне в глаза, вынудив прикрыть лицо рукавом куртки, стоило, чертыхаясь, выбраться из склепа; дверь открылась не сразу, пришлось минуты три попотеть, толкая изнутри.
— Ну прости, родимый, — подпустив в голос побольше ноток раскаяния, я шагнул навстречу, попутно демонстрируя прихваченный из склепа трофей. Когда я закончил, собираясь сравнять это место с землей, небо уже усыпали звезды. — У меня там два пробудившихся расшалились, да дел теперь прибавилось.
      На каждого пробудившегося приходилось тратить не меньше нескольких часов, тщательно следуя правилам без права на ошибку, иначе пришлось бы начинать сначала; этому в ордене нас обучали прежде всего, вдалбливая древние знания весьма суровыми методами, порой чередуя кнут и пряник. Собственно, потому наша профессия еще долго будет востребована и неплохо оплачиваема.
      Кай прищурился, перевел свет фонарика на протянутую мной вещицу; снятый с кошки ошейник демонстрировал единственную надпись. Довольно нестандартное для домашнего зверька имя: «Гесперида».
— Мой просчет, видимо старею. Нужно отыскать хозяина, — проговорил я устало, — ее приволокли в склеп специально, сама она туда бы не попала. Сообщим Дастину, пусть присылает группу зачистки; кладбищу без защиты посильнее не обойтись.
      Кай понимающе кивнул, подставляя плече.

+2
396
RSS
03:55
Интересное видение последствий зомби-апокалипсиса) Только я не понял, что такое Тьма и кто такой Кай. Этот рассказ — продолжение какого-то цикла?
14:58
Это скорее предполагаемое начало того, что я вроде как планирую писать, но не факт, что начну. По задумке, Безликие, те, кто занимается упокаиванием, работают только с напарниками, людьми, которых называют Тьма. Они — что-то вроде посредников между миром мертвых и живых, их задача — уравновешивать Безликих, ставить силовые барьеры в местах возможного оживления мертвецов. Без них Безликие теряли бы рассудок, так как при упокаивании вся память мертвого проходит через них. При этом Тьмой могут стать только люди с врожденными отклонениями. Например, Кай по задумке аутист, хоть и приспособленный под существующий мир. Правда, раскрыть это тут не получилось.
02:19
Вот даже как? В таком случае, кое-каким моим знакомым явно нашлась бы работёнка в вашем мире)
08:14
Это каким же?