Рисунки на снегу

Форма произведения:
Повесть
Закончено
Рисунки на снегу
Автор:
Алена Сказкина
Связаться с автором:
Рекомендуемое:
Да
Предложить почитать:
Да
Аннотация:
Ангелина из тех детей, которых в разговоре тактично называют «особенными», а заочно считают дурковатыми. Немая девочка, плетущая венки, "общающаяся" с деревьями и рисующая картины на снегу... Кто она на самом деле? И где проходит та зыбкая грань, за которой заканчивается объяснимая реальность и начинается неизведанное?
Текст произведения:
Старушки-сплетницы, чинно рассевшиеся на лавочке у подъезда – такое же неискоренимое зло, как паленая водка и коррумпированные чиновники. Даже веку широкополосного телевидения и сверхскоростного интернета оказалось не под силу искоренить так называемое сарафанное радио. Бдительные пожилые дамы, в любой погожий денек несущие бессменную вахту с утра до позднего вечера, с радостью, наперебой поведают вам и о «очередном хахале, приезжающем к шалаве из третьей квартиры», и о «семейном скандале в семьдесят первой», и «о беспризорном хулигане из семнадцатой». От их внимательного взора не ускользнет ни модная прическа молодой учительницы с четвертого этажа, ни букет цветов, принесенный на восьмое марта жене, ни, конечно, такое грандиозное событие, как появление нового жильца.

- Слышь, Василиса. А шестую-то снова купили, - встретило меня шепелявое бормотание одной из добровольных блюстительниц общественной морали. - Весь день сегодня внутри стучали-стучали, сверлили-сверлили – еврорюмонт, поди, делают.  

- Погоди-погоди, Нин Ивановна. Эти тоже месяцок-другой проканыгаются и съедут. Нехорошая квартира, вот те крест, нехорошая.

Я вежливо поздоровался с благообразными гарпиями, открыл дверь в подъезд, стараясь не обращать внимания на шепотки, зашуршавшие за спиной. Не спеша, поднялся по усыпанной окурками лестнице, привычно не обращая внимания на облупленные стены с нецензурными надписями – месяца через два покрасят, к выборам в областную думу. Дверь квартиры на втором этаже была распахнута настежь, кусок коридора хранил следы разгрома, свойственного капитальному ремонту, изнутри доносился пронзительный визг вгрызающегося в стену сверла.

Я покачал головой: напрасные труды – не один жилец не задерживался здесь больше полугода. Глупо, конечно, верить в магию и колдунов в начале двадцать первого века, но права-таки Василиса Михайловна: нехорошая квартира. С тех самых пор нехорошая.

 

*****

 

В этот дом я перевез семью лет десять назад, осуществив, наконец-то, давнюю мечту поселиться отдельно от родителей. В «нехорошей» квартире в те времена жила бабка Варанья, женщина угрюмая и нелюдимая, «настоящая» ведьма. Моя жена Настёна ее откровенно побаивалась, не раз жалуясь: «как покосит на меня Варанья злым глазом, внутри все обмирает».

Внешность у «ведьмы» была отталкивающей, под стать характеру – редкие седые пакли, огромный кривой нос с бородавкой, маленькие, близоруко прищуренные глазки и большой, вечно недовольно искривленный рот с редкими гнилыми зубами. Дополняли картину старомодное, годов эдак шестидесятых, затертое до неприличия платье, худые руки с вздувшимися синюшными венами и уродливый горб на спине. Работай я режиссером, снимающим картину по русскому народному фольклору, не раздумывая, пригласил бы жутковатую соседку на роль бабы-яги - той, недоброй старухи, запекающей Ивашечек в печи и шлющей вороватых полугусей-полулебедей на их незаконный промысел. Успех ей был, определенно, обеспечен.

Следует однако добавить ясности: несмотря на дурную репутацию «ведьмы», вредительства, заговоров, проклятий всяких за Вараньей не числилось, и даже, поговаривали, приторговывала «колдунья» целебными снадобьями, действенными там, где обломала клыки официальная наука. Но я всегда относился скептически к нетрадиционной медицине.

Варанья одна воспитывала внучку, Ангелину. Вряд ли нашелся человек, который мог рассказать, куда подевались родители девочки – то ли погибли в результате несчастного случая, то ли просто отказались от ребенка-инвалида. Ангелина была из тех детей, которых тактично в разговоре называют «особенными», а заочно считают дурковатыми. Хотя у меня спокойная молчаливая восьмилетняя девочка с открытым ясным взглядом раскосых нереальных аквамариновых глаз, ровесница моей собственной дочери Наташи, вызывала лишь жалостливую симпатию.

Я сочинял ей сказки и постоянно таскал в карманах конфеты, угощая при встрече. Ангелина всегда брала сладости с серьезным видом, будто я подарил ей не дешевую карамель из соседнего гастронома, а величайшее в мире сокровище, но никогда не отвечала. Я вообще не слышал, чтобы она разговаривала – не умела, наверно, или не хотела. Зато часто наблюдал, как она, в одиночестве занимаясь своими непонятными делами, мурлыкала под нос какую-нибудь незатейливую мелодию.

Ангелина росла замкнутым, стеснительным ребенком, эким Маугли. Взрослых, за редким исключением, она откровенно побаивалась. А дети – порой те еще волчата, которые остро чувствуют любую непохожесть и жестоко травят всякого, отличного от них. Поэтому чаще всего я видел Ангелину на пустыре, играющую саму по себе.   

Пустырь, находившийся прямо за домом, заслуживал отдельного упоминания, хотя бы в силу того, что в эпоху повсеместной застройки смог избежать пристально внимания коммерсантов, оставаясь в те годы едва ли не единственным кусочком первозданной природы в нашем районе. Главной его достопримечательностью являлся огромный вековой дуб, летом подобно былинному богатырю возвышающийся посреди войск дикого разнотравья.

Ангелина очень любила это дерево, я помню, как она зачастую стояла, прижавшись лбом к шероховатой коре, закрыв глаза и раскинув в стороны худенькие ручонки, словно пытаясь обхватить широкий узловатый ствол. Или почти скрытая высокой травой сидела, прислонившись спиной к дереву, трудолюбиво сплетая бойко разросшиеся цветы в венки, которые потом развешивала на покладисто пригнувшихся к земле ветвях.

Осенью она с таким же сосредоточенным видом собирала пышные букеты из пожелтевших дубовых листьев и гроздьев алых ягод рябин, растущих по краю пустыря.

Странная она была девочка, эта Ангелина. А может, с ее точки зрения странным был весь остальной мир.

 

*****

 

Чудно устроена человеческая память. Иногда случается из головы вылетают по-настоящему важные вещи, которые зазубрил и повторяешь по сотне раз на дню, лишь бы не упустить из виду. А некоторые незначительные моменты могут помниться всю жизнь. Я до сих пор не забыл свою первую встречу с Ангелиной, чужим, вроде, для меня ребенком.

Познакомился я с ней в конце лета. Мы с Настёной только-только купили квартиру и находились в разгаре увлекательного процесса перетаскивания старых вещей на новое место – поразительно, скольким барахлом обрастает человек за жизнь! Было воскресенье, я успел уже сделать три рейса в родительский дом и, мечтая об обещанном женой борще, как раз выгружал из багажника старенькой машины баулы с Наташкиными игрушками и одеждой, когда мое внимание привлекли детские крики. 

- Отдай, дура! Отдай, хуже будет!

Ватага мальчишек тесно окружила у беседки упрямо мотающую головой светловолосую девочку, крепко прижимающую к груди котенка средней паршивости. Маленькая, хрупкая, с большими, расширившимися от страха лазурными глазами и невинным открытым лицом, она напомнила мне Дюймовочку с цветной картинки из Наташкиной книжки сказок.

Я огляделся, но не заметил никого готового вмешаться в разгорающийся конфликт. Прохожие равнодушно спешили по своим делам; две молодые мамаши увлеченно болтали о детском питании, лениво покачивая безмолвствующие коляски; старушки у подъезда хоть и косились в сторону беседки, но явно не собирались покидать насиженные места на нагретой остывающим осенним солнцем лавочке и шугать знакомых сорванцов.

- Ай-ай-ай! Как не стыдно?! Вшестером на одну! - я оставил машину и приблизился к ребятам. Хулиганы отступили от жертвы, опасливо, исподлобья пялясь на вмешавшегося в забаву мужчину.

- А ну кыш отсюда! - прикрикнул я, нахмурившись.

Мальчишки резво бросились наутек. Будь они постарше года на три-четыре, вряд ли мне удалось справиться так легко, но в восемь-девять лет дети еще испытывают если не уважение, то трепет перед взрослыми.

Девочка не двинулась с места, молча, опасливо смотря синющими глазищами уже на меня. Котенок в еще руках недовольно мяукнул, возражая против удушающих объятий.

- Как тебя зовут? – вспомнив недавно прослушанный курс психологии, попробовал наладить контакт я.

Девочка будто воды в рот набрала.

- Ты в этом доме живешь?  

Девочка молчала, никак не реагируя на мои попытки подружиться. Я, философски пожав плечами, прекратил пугать ребенка и вернулся к прерванным делам, взваливая не плечо одну сумку, поднимая вторую. Дюймовочка у беседки внимательно наблюдала за мной. Я махнул ей рукой на прощание, прошел мимо стихших с моим приближением и зашуршавших с удвоенной силой за спиной бабулек - "придурошную пожалел...","Нин Ивановна, а чьих энто? Лицо-то незнакомое...", "Так новый сосед, кажись. Лидка-то, вертихвостка, квартиру свою продала... ", -  поднялся на третий этаж и наконец-то оказался дома.    

С облегчение сгрузил на паркет вещи, подхватил на руки выбежавшую встретить меня Наташку. Настёна в фартуке, счастливо улыбаясь, наблюдала за нами с другого конца коридора. С кухни доносился дразнящий аппетитный запах только что сваренного борща.

- Привет, - жена подставила щеку для поцелуя. – Раздевайся, мой руки и марш за стол. Я приготовила все, как ты любишь.

- Борщ со сметаной? – уточнил я.

- И пампушками, - она ласково взлохматила мне волосы.

- Бегу-бегу, - ссаживая на пол дочь, наигранно засуетился я.

Но не успел я снять ветровку, в дверь настойчиво постучали. На пороге стояла давешняя девочка и, поджав губы, решительно протягивала мне спасенного котенка. Грязный дымчатой масти четырехмесячный котик, удерживаемый под мышки, похоже, смирился с ролью тискаемой игрушки и покорно обвис в руках. 

В принципе, я никогда не имел ничего против домашних животных, и года два назад, уступив неотступным просьбам канючащей Наташки, мы с Настёной решились завести щенка, купив в подарок на день рождения чау-чау. Породистого "бобика" пришлось на следующий день, несмотря на обильно текущие слезы, сопли и протестующие вопли, вернуть заводчикам - у дочери внезапно обнаружилась острая аллергия на шерсть. Поэтому на усатого уличного оборванца, предлагаемого мне, видимо, в благодарность за помощь, мы с женой уставились со священным ужасом, как на бомбу замедленного действия.

Пока я размышлял, как лучше отказаться от неожиданного дара, Наташа бросилась вперед, жадно, ревностно хватая зверюшку. Голубоглазая девочка развернулась и с чувством выполненного долга ускакала по ступеням вниз. Вмешаться в происходящее я не успел.

- Наташа… -  я протянул руку, собираясь забрать непрошеного гостя и отнести обратно на помойку.

- Не отдам! – категорически крикнула дочь, опасливо пятясь от меня.

- Ты же послушная девочка. Будь умницей, прекрасно знаешь ведь, что нельзя! - не сторонник насилия, минут пять я уговаривал заупрямившуюся Наташу отпустить зверька.

Потом окончательно ошалевший от происходящего кот решил, что с него хватит, вывернулся из рук дочери и нырнул… под диван, предупреждающе шипя и обнажая когти на любую попытку приблизиться.

На извлечение животного из-под мебели ушло полчаса. Все это время Наташа стояла рядом и жалобно, голосисто выла на одной протяжной душещипательной ноте. Настёна не выдержала: когда мы наконец-то достали непрошеного гостя, жена тяжело вздохнула и покорно потащила грязнулю в ванную.   

Весь вечер мы пристально следили за возящейся с отмытым котенком дочерью, с опаской ожидая проявления первых признаков аллергии, но Наташа и не думала хлюпать носом или заходиться в жестоких приступах кашля. С того далекого дня болезнь бесследно прошла, будто ее никогда и не было. Постаревший, седой Маркиз, любимец семьи, до сих пор предпочитает спать на подушке Наташи.   

 

*****

 

 Буквы плыли, строчки пускались в пляс. Я устало потер слезящиеся глаза, с ненавистью посмотрел на неоконченную статью на экране монитора. Часы в правом нижнем углу показывали полвторого ночи.

- До сих пор работаешь? – сонно спросила ненадолго задремавшая жена, приподнимая всклокоченную голову над подушкой.

- Ага. Спи, - на автомате отозвался я, перечитывая последнее предложение. Недовольно нахмурился, поменял слова местами. Опять не удовлетворился результатом.

- Может, передохнешь.

- Сроки поджимают. Ты же знаешь этих редакторов: все должно быть сдано еще вчера, - отрицательно качнул я головой, безапелляционно стирая весь не угодивший мне абзац.

Настёна тяжело вздохнула, поднялась, накидывая вязаную шаль поверх ночной рубашки, вышла из комнаты. Некоторое время с кухни доносился тихий звон посуды. Минут через пять она вернулась, осторожно пристроила на край стола чашку с горячим кофе, зашла за спину, разминая затекшие плечи. Заботливая у меня жена, чуткая.

Я перечитал первую половину статьи, растерянно побарабанил по клавишам и внезапно «увидел» продолжение. Слова легко, сами складывались в предложения, последовательно и четко передавая основные тезисы. Как говорит в подобных случаях наша братия, текст пошел.

Тонкие пальцы, массирующие спину, замерли.

- О чем только Варанья думает?! – неподдельное возмущение и удивление, прозвучавшие в голосе жены, заставили отвлечься от работы, обернуться. Настёна, хмурясь, смотрела в окно, я проследил за ее взглядом.

Занесенный снегом пустырь серебрился в лунном свете, словно залитая сиянием сцена странного иллюзорного театра, где рампа - диск вечной спутницы Земли, сегодня горящий необычайно ярко, волшебно. Покрытый пышной молочной шапкой дуб казался суровым великаном, древним божеством, торжественно взирающим на ритуальный танец своей юной жрицы. Ангелина эфемерной тенью кружилась по гладкому снежному полю в противоестественном, но завораживающем вальсе. Твердый наст без труда выдерживал невеликий вес девочки. Легкий заячий полушубок распахнулся серыми крыльями. Распущенные льняные волосы, казалось, сами светились. Мороз за окном был градусов тридцать.

- Вадим, она же замерзнет, - жена непроизвольно, болезненно вцепилась в мое плечо. – Приведи ее, я постелю на диване. Завтра же с утра позвоню в службу опеки! Доверить ребенка полубезумной старухе! О чем они думают?!

Я с сожалением закрыл неоконченную статью, накинул пуховую куртку, вышел на улицу. Щеки обожгло стужей, я поежился, сразу взбодрившись.

Ночь отличалась редкостным спокойствием и очарованием. Погасив окна, дом мирно спал, набираясь сил перед новым трудовым днем. Лишь, потрескивая, мигала желтая электрическая лампочка над подъездом – того и гляди, перегорит. Поскрипывал слежавшийся снег под ногами. Оледеневшие деревья казались хрустальными скульптурами. Холодным белым огнем горели далекие замерзшие звезды – давно я не видел в городе такого красивого неба!

С пустыря доносился заливистый радостный смех. Я поспешил на звук, но стоило мне сделать несколько шагов, как он стих. Завернув за угол, я сразу пожалел, что забыл взять с собой фонарик – отыскивать утоптанную тропку в густой тени, отбрасываемой зданием, оказалось трудновато, я то и дело оступался, проваливаясь по щиколотку в сугроб. Кое-как преодолев препятствия, я вышел к своей цели, неуверенно позвал.

- Ангелина?

Тишина послужила мне ответом. На затопленном лунным сиянием пустыре никого не было.

 

*****

 

На следующее утро я имел возможность убедиться, что танцующая под звездами девочка не была плодом моего разыгравшегося воображения, измученного бессонницей. Белоснежное полотно пересекали цепочки следов, при некоторой доле фантазии складывающихся в странную, но чем-то цепляющую картину.

Картины Ангелины – целая отдельная тема. Она очень любила рисовать. Для немой девочки творчество являлось чуть ли не единственным способом выражения чувств, своеобразным общением с окружающим ее миром. Ангелина могла увлеченно, часами, ничего не замечая вокруг, малевать разноцветными мелками на асфальте, чертить заостренной палочкой узоры в песочнице, выкладывать на раскисшей от проливных дождей земле аппликации из мелких веточек, листьев, желудей и ягод. Единственное, чего она не признавала, - обыкновенная бумага, шарахаясь от карандашей и альбомов, как черт от ладана. Во всех ее тщательно создаваемых творениях присутствовала загадочность и мимолетность, придававшая им особенную значимость.

Больше всего, я заметил, ей нравилось рисовать на свежевыпавшем снеге. Пустырь после очередной метели, напоминающий чистый нетронутый лист бумаги, был для нее вызовом, холстом, на котором Ангелине обязательно требовалось оставить отпечаток. Иногда она весь день ползала на коленях по полю, целеустремленно и методично расрисовывая полотно одной ей понятными сценами, будто прилежно выполняла порученную работу. Иногда создавала рисунок, легко и беззаботно танцуя в глухую полночь.

Жена неоднократно связывалась со службой опеки, стараясь привлечь внимание к беспризорному ребенку, но результат каждый раз оказывался нулевым – неприветливая Варанья с поразительной ловкостью умудрялась договариваться с представителями государственных структур,  открещиваясь от всех обвинений. Тем более, Ангелина, не считая умственной отсталости, росла исключительно здоровым ребенком. Я не припоминаю, чтобы девочка за время нашего знакомства хоть раз болела. Даже когда во время осенней эпидемии гриппа одна половина Наташкиного класса валялась в постели с температурой, а вторая хлюпала носами, воспитанница Вараньи все так же целыми днями пропадала на улице, не взирая на пронизывающий ветер, моросящий дождь и слякоть. В итоге, после нескольких неудачных попыток моя Настёна просто сдалась, махнув рукой на необычных соседей.

 

*****

 

Как примерный отец, я озаботился приобретением подарка для дочери недели за две до Нового года. Наташа находилась в том возрасте, когда разница между мальчишками и девчонками не сильно велика, да к тому же отличалась бойким непоседливым характером, чувствуя себя своей среди дворовых пацанов, поэтому и у Деда Мороза просила не привычного разряженного пупса, а радиоуправляемую модель.

Идя мимо расцвеченных перемигивающимися гирляндами витрин и красочных зазывающих плакатов, я нес увесистую довольно объемную картонную коробку, гордо представляя счастливую улыбку Наташи, нетерпеливо разрывающую подарочную упаковку и обнаруживающую там желанную машинку. Навстречу мне шли прохожие, погруженные в раздумья, либо довольные, с ворохами пакетов. На лицах отчетливо читалось предвкушение предстоящего торжества. В воздухе витал запах предпраздничного настроения.

Неожиданно мое внимание привлекла украшенная снежинками витрина магазина игрушек. В самом углу, резко выделяясь из ряда плюшевых медвежат и модных конструкторов, стояла большая фарфоровая кукла с волнистыми светлыми локонами и голубыми, стеклянными, но неестественно живыми глазами, сразу напомнившая мне Ангелину.

Пришло на ум, что я ни разу не видел игрушки у девочки: ни пластмассовых формочек для песочницы, ни популярных страшненьких Барби, даже мячей и скакалок – ничего. Образ Ангелины ясно стал перед мысленным взором: Настёна явно преувеличивала, называя ее бесхозным ребенком – девочка выглядела ухоженной: умытая, аккуратно причесанная, одежда чистая, приличная, но не новая. Никогда не задумывался, не имея привычки лезть в чужой кошелек, на какие гроши живет Варанья – пенсия, положенная старикам государством, скорее напоминает подачку из жалости. Возможно, на игрушки для ребенка женщине попросту не хватает денег.

В порыве рождественской щедрости я зашел в магазин и купил понравившуюся куклу. Вечером накануне Нового года я, напялив приготовленный для празднования маскарадный костюм, заглянул к соседям, намереваясь по-быстрому вручить подарок и вернуться обратно к жене и дочери. Открывшая дверь Ангелина посмотрела на меня со взрослым недоумением, словно на глупого скачущего у ног щенка.

 - Здравствуй, Ангелина. Ты хорошо себя вела в этом году? – прохладный прием несколько смутил меня, но я быстро вошел в роль бородатого добродушного разносчика халявы.

Девочка медленно, неохотно кивнула.

- Замечательный ребенок! У дедушки Мороза есть для тебя подарок, - я торжественно достал из мешка коробку с куклой. Ангелина испуганно сделала шаг назад, спрятала за спину руки и отрицательно помотала головой.

- Бери же! – я настойчиво пробовал впихнуть куклу, девочка сопротивлялась.

- Доча, к нам кто-то пришел? – донесся откуда-то из комнат скрипучий голос Вараньи, заставив меня, взрослого, тридцатилетнего мужчину ощутить себя неловко, будто я вновь превратился в мальчишку, застигнутого соседом в саду за воровством яблок.

Ангелина тревожно оглянулась, губы быстро беззвучно зашевелились, что-то высчитывая. Потом девочка схватила с вешалки серенький полушубок, скинула тапочки, сменив их на простенькие валенки, и, вцепившись в мой рукав, настойчиво потащила на улицу. Я растерянно подчинился.  

Ангелина, упрямо прикусив губу и не отпуская меня, целеустремленно топала по вечерней безлюдной улице к одной ей ведомой цели. Окна квартир светились уютным желтым теплом – люди завершали последние приготовления и садились за праздничные столы. Настёна, наверно, волнуется, куда подевался отпросившийся на пять минут муж. Наташка ждет…

Идти оказалось недалеко, к высотке напротив остановки троллейбуса. Ангелина уверенно набрала пальчиком код домофона, взбежала на пятый этаж и остановилась около облупленной коричневой двери, подпрыгнула, намереваясь дотянуться до звонка, требовательно посмотрела на меня. Я пожал плечами и надавил на кнопку.

На зов затейливой мелодичной трели появилась изможденная растрепанная женщина, тщательно вытирающая руки о старый замызганный фартук – похоже, мой визит выдернул ее с кухни. Из-за ее спины доносилось шипение жарящихся на сковороде продуктов, неразборчивое бормотание телевизора и многоголосый веселый детский визг. На меня хозяйка квартиры посмотрела с естественным вопросительным недоумением.

- Э… Здравствуйте, - выговорил я, ощущая себя донельзя глупо. – С Новым годом Вас!

- Здравствуйте, - растерянно отозвалась женщина. – Простите, но Вы ошиблись адресом - я не заказывала Деда Мороза.

Я украдкой покосился на свою проводницу. Ангелина показала на мой мешок, потом на хозяйку квартиры, знаками изображая, чтобы я отдал пакет с куклой.

- Уверена? – уточнил я. Девочка твердо кивнула.

- Это вам, - окончательно переставая понимать происходящее, вздохнув, протянул я коробку женщине, та на автомате взяла и тут же попыталась вернуть.

- Я ничего не покупаю. Денег нет.

- Это подарок. Берите.

Она помяла коробку в руках, посмотрела на Ангелину, размышляя, неуверенно предложила.

- Заходите на чай. У меня вишневый пирог только-только испекся…

Спустя час возвращаясь домой по окончательно стемневшей улице, я был задумчив – множество мыслей-образов теснились в голове. Вспоминалась чистая комнатка, украшенная серпантином и ворохом вырезанных из бумаги снежинок – мы в детстве сами такими баловались. Ворчащий в углу телевизор. Стеклянные шкафы от потолка до пола с книгами и праздничным хрусталем. Искусственная выцветшая елка с дешевыми пластмассовыми игрушками. Трое восторженных ребятишек, пяти, семи и десяти лет, наперебой стремящихся залезть мне на колени и пообщаться с Дедом Морозом. Черноволосая девочка, счастливо обнимающаяся с куклой, о которой она давно мечтала. Мария, так звали хозяйку квартиры, в поисках случайного сочувствия жалующаяся мне, совершенно незнакомому человеку, на жизненные проблемы: как тяжело поднимать детей в одиночку: в школе регулярно собирают то на ремонт, то на учебники; денег постоянно не хватает; на работе неприятности. Душистый чай с мелиссой в страшно тонких фарфоровых чашках и сладкий вишневый пирог, истекающий липким соком. На один час я случайно заглянул в чужую жизнь.

Под ногами скрипел снег. Мороз пощипывал щеки. Издалека доносились первые взрывы салютов – не дождавшихся положенного часа, запущенных раньше срока. Рядом вышагивала довольно улыбающаяся Ангелина, сделавшая хорошее дело. Как просто, оказывается, творить добро! Никогда не предполагал, что обычная кукла и грубо сшитый маскарадный костюм могут принести столько радости!

На лестничной площадке нас ждала Варанья, при виде которой Ангелина сразу поскучнела, улыбка девочки угасла, сменившись виноватым выражением. Старуха не сказала ей ни слова упрека, просто легонько подтолкнула в спину в сторону квартиры, зашла следом. Повернулась, угрюмо воззрилась на меня из-под насупленных бровей, прошамкала.

- Девочку-то не трогай, не трогай девочку, соколик. Не сбивай с толку, иначе быть беде. Беде быть страшной.

Прежде чем я успел возразить, что не собираюсь ни в коем разе обижать Ангелину, Варанья резко захлопнула дверь.

 

*****

 

- Здесь у нас детская, - я с долей самодовольства, присущей, наверно, хозяину любой новоприобретенной вещи, демонстрировал гостю квартиру. Гость оказался примерным, с видимым интересом изучал недавно законченный ремонт, одобрительно цокал языком и поддерживал разговор о стройматериалах и отделочных работах.

- Дядь Миш, смотрите, какая у меня постель! – Наташка с разбегу плюхнулась на кровать, растянулась поверх покрывала, сбивая его в кучу. Маркиз, не желая отставать от хозяйки, запрыгнул следом.

- Наташа, не балуй! – я нахмурил брови. Дочь не обратила внимания на наигранную строгость, продолжая шалить. – Наташа!..

- Ребята, все готово, - в приоткрытую дверь заглянула Настёна. – Мойте руки и за стол, пока жаркое не остыло.

Дочь подскочила с кровати и с визгом умчалась по направлению к ванной, оставив разлегшегося серой муфтой на светлом покрывале кота в одиночестве. Я пропустил вперед друга семьи и тоже вышел из комнаты, гадая, в каком месте у perpetuum mobile под названием дети расположены батарейки и как они выключаются.

Неугомонная Наташка, не уставая, носилась с раннего утра до позднего вечера, требуя внимания и не давая нам, родителям, ни минуты покоя. Даже школа и кружок танцев не утомляли ее в достаточной степени, чего говорить о зимних каникулах, когда дочь была освобождена от занятий.

Стол на кухне оказался накрыт белоснежной скатертью и призывно манил содержимым полных салатниц. Из духовки доносился дразнящий аромат жареных окороков. Наташка, уже взобравшаяся на стул, нетерпеливо, не дожидаясь остальных, накладывала себе в тарелку большой ложкой селедку под шубой. По случаю Мишкиного приезда Настёна извлекла из серванта любимые хрустальные фужеры и дорогой набор посуды, подаренный нам на день свадьбы и использующийся только в торжественных случаях.

- Ох… Насть, не стоило утруждать себя. Мне прямо неудобно, - Мишка несколько оторопел при виде богатого стола. Жена смущенно, слегка зардевшись, улыбнулась.

- Рождество, как-никак святой праздник.

- Тогда за Рождество! – объявил друг, в хрустальных бокалах зашипело шампанское, салаты перекочевали в тарелки. – Объеденье! Домашняя кухня не идет ни в какое сравнение с полуфабрикатами. Насть, ты просто сокровище! - не переставал нахваливать мою жену Мишка, уминая праздничный ужин. – Я уже жалею, что уступил Вадиму.

- Но-но, - шутливо пригрозил я. – Ты говори, да не заговаривайся.

- Жениться тебе надо, Михеич, - посоветовала Настёна.

- Да где ж вторую такую найдешь, и умницу, и красавицу, и чтоб ждала да миловала? Да и работа не располагает к семейной жизни. Какая жена согласна мириться с постоянными ночными дежурствами? – он вздохнул и сменил тему. – Молодцы вы, что квартиру купили. Свое жилье – оно нужно. И район выбрали хороший, спокойный. У нас в отделение день через день аврал – то бытовуха, то свалка в парке, то еще какая напасть... А ваши, местные, как на курорте отдыхают.

- Соседи только странные, - нажаловалась Настёна на Варанью.

- Никого не трогает, жить не мешает, и шут с ней, - выслушав рассказ, небрежно отмахнулся Мишка. – Ваша-то еще безобидная. Случай был: бабка натащила в дом горы мусора. Пройти нельзя, все гниет, разлагается. Вонь несусветная, крысы, антисанитария, соседям житья не стало, а сделать ничего нельзя – частная собственность, будь она не ладна. Нет закона, что запрещает превращать квартиру в помойку, - он хмыкнул. - Да и закон, что дышло – куда повернул, туда и вышло.

- Она же больной человек! - возмутилась жена. – Сразу видно, ее лечить надо!

- Эх, Настюша, коль всех психозных запереть по палатам – работать некому будет. Да кого считать нормальным, по каким критериям судить, когда весь мир сходит с ума...

- Хватит-хватит, - оборвал я друга, не давая влезть на любимого конька. В последнее время Мишка всерьез увлекся теориями мирового заговора и массового помешательства, обсуждать которые в данный момент не возникало никакого желания. – Наташка слушает. Рождество, праздник, вот и давайте праздновать.

- А выросла-то как твоя егоза, - Мишка потрепал дочь по макушке. – Кажется, недавно махонькая совсем была, пешком под стол ходила, а уже третий класс заканчивает! - он поднял бокал. - Итак, тост – за детей, за нашу надежду и будущее! Кстати, вы как, второго не надумали?..

Вспоминая сегодня отрывки того давнего разговора, я не перестаю пугаться непредсказуемости жизни. Михаил Егорьевич Вершаков, мой друг еще со школьной скамьи, поступивший со мной в один институт и фактически познакомивший меня с Настёной, погиб полтора года спустя. Опытный оперативный работник, кандидат в мастера спорта по самбо, нарвался на банальный нож в нашем прекратившимся к тому времени быть спокойном районе, заступившись за девушку, к которой пристала пьяная шпана. Мой сын, названный в его честь, в следующем году пойдет в школу. А Наташа – уже студентка Политеха, моя с Настёной гордость. Наше будущее, которого могло не быть... Но обо всем по порядку.

 

*****

 

Однажды в марте Наташа пришла с улицы вся в слезах. Молча, разулась, ничего не объясняя, прошествовала мимо обескураженной Настёны, открывшей ей, и  затворила дверь в комнату.

- Наташ? – я осторожно постучался. Тихие всхлипывания испуганно прекратились. Мы удачно воспользовались появлением Маркиза, и коварно выдвинули дочери несколько условий, одним из которых было отсутствие пустых капризов. Наташа честно держала слово, стремясь доказать, что она уже взрослая и способна заботиться о домашнем питомце.   

- Я большая и не плачу! – категорически донеслось из детской. -  У меня критический день, вот! Мне хочется побыть одной!

Я вздохнул (похоже, следует пересмотреть отдельные аспекты воспитания) и решительно открыл дверь. Наташа воинственно вскинула голову, глядя на меня покрасневшими глазами.  

- Наташа, что случилось?

- Ничего, - дочь крепче прижала к себе кота. Наташа не любила жаловаться на трудности, даже помощь с уроками она принимала неохотно. Самостоятельная она у меня растет, нечего сказать.

- Ну что ты? - я присел рядом, осторожно обнял. -  Разве мы с тобой не друзья? Ты мне не расскажешь?

- Мальчишки, - наконец, созналась дочь. – Мальчишки меня придурошной дразнят! Говорят, что Ангелина – дурка, а раз я с ней вожусь, то вроде как состою при дуре, придурошная!

С внучкой Вараньи Наташа подружилась неожиданно для меня – слишком уж различались девочки характерами: тихая незаметная Ангелина, существующая в сказочном изолированном ото всех мирке, и шумная непоседа Натали, привыкшая всегда находится в центре внимания. Тем не менее, дети отлично поладили: я часто замечал, как они вместе играли на Пустыре, лепили снеговиков и крепости изо льда. Иногда даже Ангелина, ревностно относившаяся к своим картинам и уходившая, едва кто-то начинал, подражая ей, рисовать рядом, разрешала Наташе присоединиться, и они вместе чертили странные, что-то значащие узоры.

Дворовые ребята, конечно, не могли спустить дочери подобной необычной дружбы. И если я, взрослый человек, спокойно игнорировал косые взгляды соседей и пересуды старых склочниц у подъезда, не понимавших моего благожелательного отношения к Варанье и ее внучке, то  дочь находилась в том восприимчивом возрасте, когда не выстроена собственная система ценностей и с доверием относишься к чужим словам. В этом плане, Ангелина была очень счастливым человеком. Ее не тревожили насмешки и перешептывания за спиной, она просто не понимала, что их нужно принимать на свой счет.

- Сами они дурки! - неожиданно зло произнесла Наташка, выворачиваясь из моих рук и вытирая слезы. – А Ангелина просто особенная!

Последнее слово прозвучало не с обычным легким презрительным оттенком, а с неожиданным благоговением.

Я нахмурился, недовольный, что дочь ругается, и глупые подначки мальчишек не служили для меня достаточным оправданием. 

- Лягушонок, так говорить некрасиво, - дочь упрямо поджала дрожащие губы. Я поспешил исправить ситуацию, пока она вновь не разрыдалась. – Ребята, конечно, не правы. Ангелина – хорошая девочка. Идея, слушай! Поступай, как твоя подруга, не обращай внимания на злые слова. Ты хоть раз видела, чтобы Ангелина плакала?

Я осекся, внезапно осознавая неестественность такого поведения. Я действительно не помнил, чтобы Ангелина плакала - ни капризничав, как все дети, чем грешила и Наташка, выпрашивая мороженое или игрушку, ни однажды при мне споткнувшись, упав и ободрав в кровь ладони, ни даже, когда какие-то хулиганы ночью разломали всех снеговиков, что она трудолюбиво лепила накануне.

Дочь, словно угадав мои мысли, отрицательно покачала головой и серьезно произнесла.

- Ей нельзя. Ангелы не плачут.

 

*****

 

В тот момент заявление дочери показалось мне полной чушью, детскими фантазиями. Спустя два месяца мне пришлось переменить свое суждение.  

Я задержался на работе, устал, как собака. Длиннющая очередь в супермаркете также не способствовала хорошему настроению. Наташка завтра собиралась ехать вместе с классом на школьную экскурсию в столичный музей – следовало собрать ей «дорожный набор». Я раздраженно покосился на пузатый пакет в руке: отравленные рекламой современные дети не признают банальных бутербродов с колбасой и горячий чай в термосе, предпочитая химическую колу и вредные чипсы.  

- Дядь Вадим…

Я поднял голову. На подоконнике лестничного пролета между третьим и вторым этажом, болтая ногами, сидела Ангелина. Лучи заходящего солнца, проникающие сквозь пыльное стекло окрасили светлую макушку в золотисто-рыжий оттенок. Аквамариновые глаза смотрели на меня требовательно, но с какой-то растерянностью.

Удивление заставило меня на какое-то время забыть про усталость и злость. На всякий случай я оглянулся, убеждаясь, что кроме нас в подъезде никого нет.

- Ангелина, ты умеешь говорить?!

- Дядь Вадим... – девочка запнулась - впервые я видел ее настолько неуверенной – и закончила. – Наташе завтра лучше остаться дома.

- Ангелина?

Внучка Вараньи соскочила с подоконника и, проскользнув мимо меня, ничего не объясняя, убежала вниз.

Целый вечер я думал о случившемся, не в силах выкинуть из головы необычное предостережение Ангелины. Какое-то нехорошее предчувствие не давало мне попросту отмахнуться от слов маленькой девочки. После двух часов бесплодных размышлений я кликнул Наташу и объявил, что она завтра никуда не едет. Дочь предсказуемо возмутилась, но узнав подробности, неожиданно быстро стихла. Настёна приняла мое решение с видом «ерундой занимаешься, но раз тебе так хочется, возражать не буду».

На следующий день по столичным новостным каналам прошло сообщение: в группу школьников, приехавших на экскурсию, едва не врезался потерявший управление автомобиль, вылетевший на перекресток на огромной скорости. Лишь по чистой случайности никто не пострадал. Узнав о происшествии, я на неделю потерял сон, представляя мою Наташку и мчащийся на нее стальной болид. Если бы не предупреждение Ангелины…

Откуда она узнала об аварии? Почему притворяется немой? И почему решилась разрушить легенду и предупредить меня? Я о многом хотел расспросить Ангелину, но девочка внезапно пропала. Она не появлялась во дворе и на Пустыре. И даже в полнолуние не вышла на традиционный танец.

Встревоженный, я постучался к ней домой. Угрюмая Варанья встретила меня неприветливо.

- Иди-иди, соколик. Не твоего ума это дело. Дитя твое кровное живо-здорово, вот и будь благодарен. Легко, думаешь, взять на себя груз чужой судьбы... – она захлопнула дверь и больше не открывала.

Ангелина вернулась недели через три. Девочка казалась бледной и измученной, как после изнурительной болезни. На попытки разговорить ее, она молчала, как раньше. Более того, я заметил, что она, видимо, по наущению Вараньи, стала избегать и меня, и Наташку, снова предпочитая одиночество чье-либо компании.

Я же наоборот стал внимательно приглядываться к Ангелине, обнаруживая все больше странностей, связанных с этим ребенком. Ее любили животные: несколько раз я видел, как она кормила диких птиц и те совершенно не боялись садиться ей на руки, словно понимая, что девочка не причинит им зла. Сплетенные ею венки подолгу не увядали. А однажды она залечила разбитую коленку дразнившему ее мальчишке. У меня возникало стойкой ощущение, что люди вокруг меня ослепли, раз не замечают происходящего у них под носом.

Писатель-фантаст, вследствие чего убежденный атеист и реалист, я сомневаюсь и в существовании Бога, и в правдивости слов очевидцев паранормальных явлений. Но наблюдаемое вынуждало признать, было в спокойной молчаливой девочке из шестой квартиры что-то сверхъестественное.

 

*****

 

Беда, которую пророчила Варанья, пришла в начале сентября. Пустырем заинтересовалась строительная компания, полагающая, что новая многоэтажка практически в центре города нужнее, и выгоднее, чем запущенный уголок дикого разнотравья и древний кряжистый дуб, не признанный даже памятником природы.

Забор появился в ночь с субботы на воскресенье, с утра собрав шумную толпу зевак – жителей соседних домов, настороженно разглядывающих плакаты со схематичными картинами будущего комплекса и реквизитами подрядчика. Лощеный молодой человек в строгом костюме при галстуке, представитель фирмы, подтверждал, что да, все документы собраны, разрешение городской администрации получено, и ловко увиливал от ответов на неудобные вопросы. Знакомая женщина из соседнего подъезда, ярая представительница "зеленых", возмущалась против засилья застройщиков в городе, уничтожающих последние островки живой природы, обещая организовать пикет, но дальше гневных выкриков дело не пошло.

На Ангелину никто не обращал внимания. Девочка растерянно шла вдоль поставленного забора, касаясь рукой жестяных листов, будто недоумевая, откуда взялась ограда, не пускающая ее в законные владения.

Добредя до дыры, оставленной для проезда техники, девочка попыталась юркнуть внутрь, но была остановлена бдительным представителем фирмы.

- Эй, чей ребенок? Заберите девочку, пожалуйста…

Я огляделся, но Вараньи в толпе не обнаружил. Пришлось мне самому увести Ангелину. Девочка испуганно вцепилась в руку и покорно шла следом, непрестанно оглядываясь на огороженный пустырь.

В тот день народ еще немного покрутился около плакатов и мирно разошелся. Потом не было ни пикетов, ни гневных писем в администрацию – ничего. Люди, разуверившиеся в честности и порядочности городских чиновников, даже не стали бороться, да и кому, собственно, охота тратить силы и время, защищая бесполезный пустырь, дорогой одному-единственному ребенку.

Ангелина с раннего утра до глухой ночи, пока ее не уводила угрюмая Варанья, неподвижно сидела у забора, уткнувшись лицом в колени. Несколько раз девочка пыталась проскользнуть внутрь, но ее безжалостно прогонял сторож.

Через неделю дуб Ангелины спилили. В памяти, словно на кинопленке, запечатлелось, как при первых звуках затарахтевшей техники девочка испуганно встрепенулась, вскочила и бросилась на стройку, услышав треск и шелест веток рухнувшего дерева, как она билась и отчаянно надрывно страшно кричала в руках перехватившего ее рабочего, пока не появилась Варанья и что-то не шепнула, враз заставив успокоиться…

Той же ночью ведьма и ее внучка бесследно исчезли, оставив распахнутой настежь дверь в пустую квартиру.

С их уходом что-то изменилось, хотя я бы с наскоку не взялся определить что именно. Подумать, не произошло ничего важного – съехало странное семейство, решило сменить квартиру, эка невидаль! Жизнь продолжалась привычным чередом: та же работа, дома жена и дочка с ее школьными и дворовыми проблемами, те же друзья, изредка заглядывающие на чай и знакомые, звонящие по большим праздникам, те же соседи и наблюдательные сплетницы у подъезда, тот же город и район. Разве только люди на улице казались недружелюбнее и раздраженнее, но это, скорей всего, виновата была затянувшаяся стройка. Да, если кто обратился к статистике, возможно, заметил бы, что участились случаи вызова скорой помощи и полиции. Словно исчезла таинственная сила, незримо оберегающая район.

Я часто потом вспоминал светленькую девочку без капли злобы в душе, которую ребята во дворе дразнили дурковатой, а взрослые фальшиво жалели. Глупо верить в чудеса в начале двадцать первого века, но может Наташа права, и рядом с нами действительно тихо и незаметно жил маленький ангел.

 

*****

 

У открытого окна лестничного пролета между вторым и третьим этажом стояла молодая светловолосая девушка лет восемнадцати с симпатичным открытым лицом и задумчиво изучала улицу. Незнакомка была одета во все белое, смотревшееся вызывающе на фоне грязных серых стен подъезда: белые кожаные туфельки, белые выглаженные брючки, снежная вязаная майка, снежная же наброшенная ветровка.

- Дядь Вадим, добрый вечер, - не оборачиваясь, произнесла она.

- Ангелина? – неуверенно уточнил я.

- Угадали! - девушка перевела взгляд на меня, звонко заливисто рассмеялась. – Я надеялась, но сомневалась, помните ли вы меня. Хорошо, когда надежды оправдываются.

- Ты… вернулась? – осторожно уточнил я. – Вот Наташка обрадуется!

Она стерла веселую улыбку, отрицательно покачала головой.

- Но на чай заглянешь? – предложил я. Девушка помедлила и согласно кивнула.

В квартире никого не было – дочь не вовремя ускакала на очередную гулянку, а Настёна вчера предупреждала, что поедет в деревню с продавцом смотреть дом – переселиться в сельскую местность подальше от городской суеты стало в последнее время ее навязчивой идеей.

Пока я суетился у плиты, Ангелина сидела на табуретке за столом, подперев ладонью щеку, и рассеянно, слегка хмурясь, смотрела раскосыми аквамариновыми глазами на возвышающееся на месте пустыря здание.

В голове теснились тысячи вещей, которые я хотел бы узнать у этой белой девушки, но отчего-то я знал: она не ответит – промолчит, а если буду надоедать – встанет и уйдет.

- Держи. Осторожно, горячо! - гостья благодарно улыбнулась, принимая кружку с крепко заваренным чаем. 

- Спасибо, дядь Вадим.

У меня возникло ощущение, будто Ангелина чего-то ждет, но я не понимал, что она хочет.

- Как ты теперь поживаешь? – я не придумал лучшего, чем задавать банальные пустые вопросы. – Как бабушка твоя?

- Живу и живу, как все обычные люди, - девушка равнодушно пожала плечами. – А Варанья, она умерла. Давно, лет восемь минуло.

- Сочувствую… - растерялся я, уверенный, что бойкая старушенция переживет даже меня.

- Нет, не надо... - гостья потеребила кончик пшеничной косы. - Частично и я виновата...

На кухне воцарилась неловкое молчание, нарушаемое лишь тиканьем электрических ходиков на стене. Ангелина медленно прихлебывала чай. Я молчал, смотря в окно и вспоминая зимнюю лунную ночь и юную жрицу, танцующую у ног дремучего сурового божества. Неожиданно меня осенило.

- Подожди, - я быстро выбежал из кухни, боясь, стоит мне выпустить девушку из поля зрения, как она исчезнет подобно призраку, растает словно утренний туман под лучами солнца. Суетливо зарылся в нижний ящик, ища среди годами хранящегося барахла коробок из-под спичек. Вернувшись, я с облегчение обнаружил гостью на прежнем месте.

- Это с того дуба. С твоего дерева. Их много по дороге рассыпалось, когда ветви вывозили. Заберешь?

Ангелина осторожно достала желудь. Я заметил, как счастливо засияли лазурные глаза, будто ей вернули очень-очень важную вещь.

– Добрый Вы, дядь Вадим. Доброта нынче дорогой дар, - девушка, размышляя, покатала желудь по поверхности стола. – Помните, как Вы мне и Наташе сказки придумывали? Я Вам тоже одну небылицу поведаю, послушаете?

Я кивнул, затаив дыхание. Она прикрыла длиннющими ресницами небесно-голубые глаза, глубоко вздохнула, потом начала баять, напевно произнося слова.

- Словом истинным говорю я с тобой. Словом истинным, непорочным, лжи не знавшим. Вес его не малый. Принять его тяжело, сохранить еще тяжелее.

Мир есть древо, корнями оно опутывает земную твердь, кроной оно подпирает небеса.

Мир есть древо. Древо то тысячи ветвей, а на каждой ветви тысяча мелких ветвей, а на каждой мелкой ветви еще тысяча совсем маленьких веточек, а на каждой веточки тысяча тысяч листьев. Древо то есть Род.

Каждый лист Рода есть существо живое, человек, али птица, али рыба, али зверь дремучий, али гад ползучий. Лист один опадет – никто не заметит, ветвь незначительную буря сломит – древо устоит. Так значимость малого меркнет перед целым.

Лист отдельный мал. Но коли тысячу листьев шевельнет ветер – закачается ветвь, тысяча ветвей качнется – зашумит Род. Так малое складывается в целое.

Мир есть древо. Древо то тысячи древ. Ствол его изменчивый, разный – то традиции и обычаи, воспитывающие многообразие. Корни же едины, основа незыблема и всеобща.

Она перевела дыхание, продолжила необычный рассказ.

- Как обрывает по осени листья ветер, гонит их беспутных, отринувших знание о корнях своих, так иные позабыли, какого они рода-племени. Восстали они против истинной сути, прогнили насквозь. Тьма гложет их изнутри, закрыт им путь к свету, не видать счастья.

В злобе своей, зависти, расползлись они гнусью, скверной, очерняя все, чего коснутся. Страшную силу обрели они - извратили слово Рода первое, слово любви и доброты, наполнив его сладкой ложью и ядом. И многие поверили им, и многие ошиблись. И лишь некоторые помнили праведный путь, лишь единицы остались верны. Взмолились они Роду, прося защиты от тьмы козней.

Ответствовал им Род, вняв их стенаниям.

Взгляд аквамариновых глаз, казалось, проникал в самую душу.

- Возьмите возлюбленных дочерей моих, что всегда были со мной, и веруйте им. Будут они слышать голоса истинные воды и ветров, будут читать следы-знаки тайные на снегу, на полях и на небесах. Будут хранить род ваш, и землю рода вашего, и всех, кому вы дозволите жить на земле оной.

Девушка замолчала, не спеша допила чай, отставила кружку.

- Это ведь аллегория, Ангелина?..

- Мне пора, дядь Вадим, - она светло улыбнулась, поднимаясь из-за стола и обрывая разговор. Замерла на пороге, обернулась, попросила-посоветовала. – А дом вы все же купите. Там небо красивое, чистое. И желудь посадите обязательно. Дерево вырастет…

0
19
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...