The Eternity you desire. Reborn

Форма произведения:
Миниатюра
Закончено
The Eternity you desire. Reborn
Автор:
Fatenight
Аннотация:
Желваки старика напряглись, плечи ссутулились. Изувеченной рукой он сорвал с пояса тугой узелок, вытряхивая на ладонь маленький круглый шарик, гладкий и блестящий — единственное сокровище. Единственная память предков.
Текст произведения:
Старый намекианин медленно опустился на камень, хрипло и прерывисто дыша. Морщинистый лоб покрылся испариной, по разорванной коже на спине вперемешку с потом текла фиолетовыми нитями кровь. Влажно пропитывая ткань, терялась в лоскутах когда-то боевого ги. Впалые глаза почти закатывались, в уголках губ пузырилась лиловым слюна, а из горла, падая тяжелыми каплями к ногам, доносились тихие булькающие звуки.

Но рваное дыхание постепенно приходило в норму, стоны, вязко скользящие по подбородку, замерли, застыли в холодном воздухе прозрачной субстанцией. Усталый, изможденный взгляд стек куда-то в сторону, прикованный к лежащему неподалеку телу. Разбитые губы сжались в тонкую полосу, слегка выпирающие клыки впились в сухой, липнущий к небу язык. Приглушенный рык застелился по земле прохладной волной, легким ветром, поднимая едва осевшую пыль.

Намекианин не выдержал, отвернулся, вздрогнув, словно поникшие плечи прошибла минутная судорога, ссутулился, хрустя суставами, а затем внезапно и зло темноту пронзил громкий, раскатистый смех. Гулкое эхо прошлось по пустынной равнине, оседая вдали на лысых холмах вековыми песками, скатилось мелкой крошкой раздробленных булыжников в грязь, чернея мокрым следом высохшего ручья.

Смеялся намекианин долго, сквозь боль и с удовольствием, почти этим смехом давясь, захлебываясь, пока внутри что-то не потянуло, не треснуло, лопаясь раздавленной в ладони личинкой, сытой и вздувшейся. Он закашлялся, засопел, зайдясь приступом короткого удушья, норовя завалиться набок, неуклюже соскользнув с камня вниз; ослабевшие ноги больше не держали, подкашивались, мир переворачивался, воя на луну оголодавшим зверьем. А правая рука, неестественно вывернутая, висела плетью, скрюченными пальцами бездумно скребя пустоту.

В пустоте же, безжизненной, слышался низкий шепот, вялое хлюпанье, когда что-то темное растеклось под коленями и прикрытым жалкими лохмотьями одежды животом. Уцелевшая рука вжималась в ребра, удерживая внутренности, не давая им вывалиться наружу из глубокой, некрасиво вспоровшей кожу раны. А они все лезли и лезли скользкими червями, сгустками алой мякоти. И, наверное, пахли пресной водой, безвкусной, зато живительной. Старик сопел, замирал, стараясь не делать лишних движений, сосредотачивался, в попытке остановить кровотечение, приглушить режущее ощущение разрываемых органов; оно пропало почти сразу, уступая ощущению жара, опалившего запахшую трупными ядами плоть.

Старик понимал очевидное: долго ему не протянуть. Поврежденные участки больше не затянутся, подкравшееся бесшумно забвенье не отступит. Однако боролся. Боролся за секунды ускользающей жизни. Кое-как приподнявшись, сорвал верхнюю часть ги, обвязывая, стягивая под узлом развороченное брюхо, чтобы удержать оставшиеся кишки внутри. Избитый, изувеченный пополз вперед, шипя от боли, глотая ее и переваривая в поврежденном желудке. Приблизился к тому самому телу, неподвижно лежавшему всего в нескольких метрах от камня на котором ему посчастливилось перевести дух, склонился, наконец в полной мере узрев результат победы, окончившейся смертью одного и отсрочкой смерти другому.

Белую с желтым броню трупа исполосовало зигзагообразными трещинами, мелкой сетью покрывающими грудную клетку, смыкаясь на предплечьях кривой полосой. Обугленное отверстие в районе солнечного сплетения по прежнему дымилось и кровило. Крепкие мускулистые руки убитого были разбросаны в стороны, кулаки судорожно сжаты в предсмертной агонии. Черные длинные волосы тонули в красном, вились на концах восхитительным узором; впору залюбоваться, подцепив обломанным ногтем спутанную прядку, потрогать, погладить, уложить красивее, рассматривая стеклянные глаза, невидяще уткнувшиеся в бесконечно-синее ночное небо, усыпанное поздними звездами. И жалобно вздохнуть; прекрасная. У существа была прекрасная внешность, если бы сейчас намекианин мог и хотел оценивать красоту.

А он мог.

Но не сейчас.

И не хотел.

Потому что существо появилось здесь отнимать. Его жизнь. И старик ответил; бесконечной ненавистью ко всем, этому существу, подобным...

Рядом у перепачканного засохшей кровью виска лежал сломанный прибор, тонко попискивающий, жалобно гудевший, мигал зелеными огоньками, пестрел циферками, отзывался на опасливые прикосновения шипящим скрипом, когда когтистые пальцы жадно вцепились в него, поднося ближе к слезящимся от боли глазам.

— Запомнить... запомнить... все запомнить... — пискливое гудение мешалось с хриплым бормотанием, прерывающимся порой то ли всхлипами, то ли откровенным плачем.

А потом, насытившись зрелищем, старик с силой сдавил прибор, позволяя обломкам крошиться между пальцев, впиваясь в кожу — ему было безразлично.

Он знал, что станет делать дальше.

Сев спиной к поверженному им же врагу, намекианин уставился в неопределенную точку, глубокими вдохами вбирая в себя воздух.

О, да! Он осознал!

Осознал, что иного выбора нет, и принимал свою участь с покорностью, с некой неправильной благодарностью за подаренные мгновения после изматывающего боя, который должен был бы стать для него последним. Который действительно стал.

Однако судьба ли, удача ли, не подвела — первым упал ЭТОТ, хвостатый.

Тогда старик сомкнул веки вспоминая.

Когда-то... когда-то таких как он было много. Тихая, мирная планета со множеством синих лесов, зеленой воды океанов и морей. Три солнца танцевали в зеленых же небесах, даря ласковое тепло и свет. Маленькие дома, грядки аджиссы вблизи водоёмов. Мирные жители. Женщины и дети занимались посевами, а мужчины вскапывали плодородную почву, собирали урожай, восстанавливали разрушенные ураганами или тайфунами леса.

Затем вместо них пришел катаклизм. Он крушил все, что было создано и создавалось. После него выжили немногие, а жить дальше уцелевшим не дали; за катаклизмом, унесшим треть населения планеты появились уже они, — хвостатые.

Старик скривился; воины, не знавшие жалости, носившие непробиваемую броню, сильные, беспощадно-жестокие.

Его народ держался лишь сутки. Женщин, детей и стариков смело сразу. А потом... потом остался только он один, уцелевший чудом, чудом выживший в кровавой бойне, где смерть смешала голоса умиравших одним целым воплем.

Забвенье нахлынуло внезапно, чернее пепла, непрогляднее внутренней тьмы. И он забыл все. Забыл, как попал в маленький космический корабль, построенный одним из его собратьев-намекиан, забыл, как прижимал к себе что-то круглое и гладкое, забыл лица жены и сына...

А однажды очнувшись, обнаружил, что потерпел аварию, приземлившись на этой сухой, сонной планете. Каменная пустыня, где не нет никого и ничего, только скудные источники воды, журчавшие между серых камней, словно пролитое тонкой струей серебро; их хватило, чтобы продолжить выживать - не жить - и верить, что где-то там в просторах космоса нашли пристанище другие уцелевшие его собратья. Уцелевшие возможно; пусть надежда — призрак уже угасающей, почти потухшей веры. Вымирающая раса должна возродиться. Любым способом.

Дни и годы летели бешеным темпом за изнурительными тренировками, за тщетными попытками починить обветшавший со временем корабль. За лютой ненавистью к чудовищам, для которых неведомы понятия чести или сострадания. К ним — хвостатым.

А молодое, закаленное тело намекианина постарело, износилось, разум постепенно плавился от одиночества, сырой тоски, и тускнел, подобно заволакиваемыми туманностью звездам. Давшая ему приют планета опостылела. Незыблемым оставалось лишь желание отомстить.

А сегодня, рассекая ночной воздух, нагрянул ЭТОТ...

Ему нужна была информация о жемчуге. О том, что аккуратно обвязанное поношенной тканью, висело на поясе, практически никогда не снимаемом.

И вот тогда намекианин вспомнил, вспомнил то затерянное в памяти годы назад.

Желваки старика напряглись, плечи ссутулились. Изувеченной рукой он сорвал с пояса тугой узелок, вытряхивая на ладонь маленький круглый шарик, гладкий и блестящий — единственное сокровище. Единственная память предков. Не задумываясь, старик открыл рот, положив шарик на язык.

Челюсти сомкнулись, вслед за глотательным движением горло распухло.

Намекианин застонал, проталкивая шарик языков внутрь.

Перестраивать организм так быстро получалось плохо, однако последним долгом намекианин счел защитить жемчужину, и сделать это так, чтобы даже после смерти он мог бы стоять на страже; если один из хвостатых сумел отыскать его местонахождение уже зная о жемчуге, значит за ней явятся вновь.

То, что завоевателям о жемчуге стало известно только после уничтожения намекианского народа старик не сомневался. Иначе бы первое и окончательное на его родную планету нападение не стало бы последним. Жемчуг начали бы искать еще тогда.

Вероятно, информация о нем протекла в ряды врагов совсем недавно... А значит где-то там далеко в космосе среди звезд и планет нашли-таки спасение остатки его расы. И это давало надежду.

Старик изогнулся, издавая рвотные звуки, секундой позже к дрожащим ногам упало покрытое вязкой жижей яйцо.

Намекианин возликовал, задыхаясь от восторга. Пускай его расу подвергли насилию, а планету уничтожению — сила и магия по прежнему жили в дряхлом теле с несломленным духом. И хотя то, что он собирался провернуть от безысходности, походило скорее на попытку сохранить частичку себя и своей души, он верил, что потраченные усилия не пройдут даром.

Растянутую гортань засаднило, но старик не обратил внимания.

Сам он уже не поднимется, зато спящий в яйце младенец сохранит, убережет жемчужину, как и он, спрятанную под толстым шаром скорлупы.

Осталось лишь немного; годы накапливаемая мощь, этот нелепый козырь как искусственное деторождение с примесью магии и последних жизненных соков родителя, дабы спасти пришедшего в мир таким вот незапланированным способом — рывком отчаяния - малыша. Почему нет? Вполне подходящая придумка для возрождения целой расы. Только вот прежней расой она уже никогда не будет...

Старик нервно сглотнул: оставлять на пустой планете нерожденного пока еще младенца он не мог. Капсула хвостатого не годилась для перемещений столь деликатного объекта, а собственный корабль все еще нуждался в починке. Значит единственно-верным решением он выберет прибегнуть к остаткам магической силы, которую берег и которой мог бы воспользоваться сам, да пожадничал, положившись на терпение и случай.

Пронзенная обломками скаутера ладонь легла на яйцо, с мокрых губ поплыла странная мелодия. Песня. Песня напоминающая тонкий свист, глубокий и пронзительный. А в такт мелодии из под ладони заструилось золотистое сияние. В тот же момент, когда песня оборвалась, яйцо исчезло, а старый намекианин безвольно повалился наземь рядом с трупом хвостатого существа.

Дыхание старика замерло вместе с глухими ударами сердца.

И все-таки он успел. Он победил. По губам скользнула едва заметная улыбка; куда бы ни занесло заклинанием единственного теперь уже наследника его собственной памяти, он обязательно выживет, вырастет и отомстит. Найдет разбросанных по галактике собратьев, возможно союзников и оставшиеся жемчужины, прольет гнев на тех, кто завоевывал, уничтожал и убивал не зная пощады — сайян.
+3
471
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!